— Полтора рубля.
— У меня три двадцать.
Ивлев это произнёс ровно, без жалобы. Я отметил: пришёл с цифрами в голове. Это значило, что разговор пойдёт быстрее, чем я ожидал.
С тока я повёл его на ферму. Антонина встретила в проходе коровника, белый халат, платок, без вступлений:
— Иван Фёдорович, Вам творога, варенца, хлеба от Бэлы. На обратную дорогу. Сетка в правлении.
Ивлев не ответил, кивнул. Антонина пошла дальше; отвлекать она не любила.
В правлении я положил перед Ивлевым папку с цифрами по сети, по четырём колхозам, и формой типового договора, который Зинаида Фёдоровна за зиму довела до того состояния, когда его уже можно было показывать. Ивлев читал двадцать минут, не задавая вопросов. На двадцать первой минуте отложил папку, положил руки на стол ладонями вниз, как Дымов утром (мне это совпадение не показалось значимым; так кладут руки многие, кто хочет сесть в разговор крепко).
— С октября я с вами. Не как присоединение. Как сеть. Согласен.
— На каких условиях?
— На Ваших, Павел Васильевич. Я слежу за Вами шесть лет. Я слежу за Тополевым три. У меня шестнадцать лет «Передового Октября». Я знаю, как растёт хозяйство, и я знаю, как его убивает обком. — Он впервые позволил себе паузу. — Я не выдержу одного: обком напрямую. С Вами выдержу. Сеть — это не то же самое, что один в районе.
Ивлев мне рассказал в одной фразе всё, что в обычном кадровом разговоре растягивается на два месяца переговоров. Он боится. Боится, что не переживёт ещё одного совещания в Курске. И этот его страх был мне дорог как капитал; он значил, что Ивлев мне будет говорить правду и через год, и через пять.
— Договор типовой. Подпишем после уборки. На Ваше «согласен» обещаю: никакого присоединения; никакого «Рассвет-Объединённый». Сеть. Хозяйства самостоятельные. Общая закупка. Общий ветеринар. Общий замер. Общий совет, раз в квартал.
— Это всё?
— Это всё.
— Тогда до октября.
Он встал, подошёл к окну. Скользнул глазами по своему «Москвичу» с щербатым крылом, по фронтону школы, по дальнему полю за дорогой.
— Павел Васильевич. Я когда подписываю, подписываю на сторону. Не на Вас лично. Но Вы мне поверьте: на стороне я надёжнее, чем многие.
— Верю, Иван Фёдорович.
Я проводил его до машины. Антонина уже принесла сетку с творогом и варенцом. Ивлев принял её одной рукой, положил на пассажирское сиденье, коротко поблагодарил Антонину, сел за руль и уехал. «Москвич», синий, неновый, с щербатым крылом, переехал колхозную канаву и ушёл в сторону области.
Я постоял на крыльце. Пятый колхоз есть. Не подписан, но есть. С Ивлевым «есть» начинается раньше, чем подпись. С Тополевым «есть» начиналось с «попьём чаю»; с Ивлевым с «я слежу шесть лет». У каждого свой порог.
Поле № 14 закрыли четвёртого сентября. Среднее по «Рассвету» к тому дню — тридцать четыре ровно. Среднее по сети из четырёх (с Ивлевым как пятым, пока предварительно) — тридцать три и одна. По области — двадцать четыре и шесть. Дымовские цифры на одиннадцатое подтвердились в десятых.
К этой дате, четвёртого сентября, у меня было что-то вроде внутреннего спортивного ожидания. Год назад в этот же примерно день Кузьмич взял свой пик: тридцать семь и две. Сегодня его сын должен был взять не пик, а пол. Не сорок, не тридцать восемь, а тридцать четыре. Крепкий старт. «Крепкий старт» — мои слова; Кузьмич сказал бы «не упал». Это было ближе к правде. Андрей в августе впервые вёл бригаду один, и для него «тридцать четыре» означало не «выиграл», а «не упал в первый сезон».
К полю я приехал к двум. Крюков уже стоял у края, со своей дощечкой и часами на тонком ремешке. Кузьмич сидел на пеньке, на том самом, у лесополосы. Сидел, сняв кепку; кепка лежала на колене внутренней стороной кверху. Так делают, когда внутри жара. Но сегодня кепка лежала иначе: внутренней стороной кверху, но ровно, без перевала. Он её не «остужал». Он её отложил.
Андрей вышел из комбайна около трёх. Лицо в пыли, серая полоса на щеке от уха до подбородка. Куртка расстёгнута, рукава закатаны. Подошёл, остановился перед отцом, не сел рядом, стоял.
— Тридцать четыре, — сказал Крюков, не подходя ближе. Очки снял, протёр платком, надел. — Тридцать четыре ровно.
Кузьмич не двигался; только переложил кепку на колене так, что внутренняя сторона повернулась вниз. Этот жест значил: «принято».
— Папа.
Андрей замолчал.
— Сядь.
Андрей сел рядом, на траву, не на пенёк. Между ними был зазор сантиметров в десять — отцовский, не дружеский. Я подошёл и стоял в трёх шагах. Это была не моя сцена. У ГГ, председателя, были на этой сцене две функции: видеть и не мешать.
— Тридцать четыре — нормально. В первый сезон — нормально. Я в первый сезон взял двадцать восемь. Шестьдесят четвёртый, тогда «Колосок». Ты лучше начал.
— Я знаю.
— Знаешь — хорошо. Дальше — учись держать. Тридцать четыре в первый — это «не упал». Тридцать четыре во второй — это «уже умею». Тридцать четыре в третий — это «надо подняться, иначе отстану от своих».
— Понял.
Кузьмич помолчал. Потом, впервые за последний год, обратил взгляд ко мне напрямую. Не в сторону, не мимо. На меня.
— Палваслич.
— Михаил Степаныч.
— Земля — его теперь. Я — рядом.
Это была формула, которую я ждал. Она пришла на восемнадцать секунд позже, чем я её ждал; за эти восемнадцать секунд Кузьмич решил для себя ещё что-то, чего я не знал и о чём он мне не сказал.
— Если что, спросит. Не спросит, не лезу. Это моё решение, не его. Так и запишите в протокол.
— Запишу.
Кузьмич встал. Кепка осталась лежать на пеньке, внутренней стороной вниз. Он шагнул к Андрею — Андрей встал, не дожидаясь, чтобы отец наклонялся, — взял свою кепку с пенька, отряхнул её ладонью и надел Андрею на голову.
Кепка села с зазором: у Андрея голова чуть уже отцовской. Андрей не поправил. Оставил как было.
— Палваслич. Ну вот. Теперь у меня — две кепки.
Он сказал это ровным голосом, без улыбки, без усмешки, и эта ровность была — самая Кузьмичёвская из его реплик за все шесть лет, что я его знал. Не пословица, не «земля покажет», не «не вопрос». Кузьмич, как всегда, сказал бытовое, а вышло больше бытового.
— Пап.
— Ну?
— Спасибо.
— Не за что.
Кузьмич повернулся, пошёл — не к деревне, а к лесополосе, в обход, как ходят вечером, когда хотят пройти один. В правой руке у него ничего не было. Кепка осталась на Андрее.
Андрей снова сел в комбайн закрывать смену; у него ещё было часа полтора до конца. Кепка на нём сидела чуть свободно, но он её не поправил. Повёл машину так, будто так и надо.
Крюков ушёл к Митричу на ток — проверять последние пробы. Антонина повернула с фермы на улицу, на ходу что-то говоря Зое Марковой. Лёша во дворе мыл «Волгу» из ведра. Артур шёл от дома Маруси через ферму, в светло-сером свитере, в руке папка. Лесополоса стояла тихо. День заходил.
В протокол правления я потом запишу: «Поле № 14 закрыто четвёртого сентября, средняя — тридцать четыре. Бригадир — Кузьмичёв А. М. Уборка-восемьдесят пять закрыта». Зинаида Фёдоровна вычитает, поправит запятую, подошьёт.
Про кепку в протоколе не будет ни слова.
А без неё протокол был бы неправдой.
Глава 14
УАЗ шёл по льговской трассе ровно. Андрей сидел справа с непривычно прямой спиной, в новом пиджаке, в белой рубашке. Галстук у него был тёмно-синий, в косую полоску, и завязан слишком аккуратно — Кузьмичом, утром, на крыльце. Кузьмич вязал через руку, с приговором: «Узел простой, сынок, Виндзор для секретарей, тебе и пол-Виндзора хватит». Узел получился ровно посередине, чуть притянут к воротнику. Андрей с тех пор его не трогал.
— Павел Васильевич, — заговорил он на тридцатой минуте, когда мы прошли поворот на Котляково. — А если она… ну, спросит — и я не вспомню?
— Ирина Павловна не спрашивает, чтобы поймать. Она спрашивает, чтобы услышать.
