Он будто проверил эти слова в боковом стекле и отвернулся. Я смотрел на дорогу. Сентябрь сухой, поля убраны, у обочин — высокая отавная трава, рыжая по краю. На третьем десятке километров пошла полоса посадок из акации — Курская область сажала их всю шестидесятую пятилетку, и они стояли теперь по обе стороны асфальта, как ровный шов по краю пейзажа.
В голове у меня лежала простая бухгалтерия. Андрей — бригадир с конца августа. Кепка Кузьмича перешла на него при сети из четырёх колхозов и подходящем пятом — Ивлев в начале сентября позвонил, сказал коротко: «Согласен. До октября оформим». Уборка-восемьдесят пять закрылась тридцать четвёртым центнером по сети. Документы на заочное Сомова приняла через свою кафедру, по телефону, без личных встреч. Я везу преемника на установочную, а через две недели заберу обратно.
Я не любил поездки в Курск осенью. По осени Курск становится по-канцелярски чёток: листва оседает в скверах быстро, и улицы пустеют от сезонных, до студенческого половодья ноября. Сейчас был промежуток. Студенты уже расселились, заочники заехали на установочную, и в первой половине дня институт был полон людей, которые приехали ненадолго.
Андрей курил в окно у Сейма, когда я остановил машину перед мостом. После Афгана у него осталось много мелких привычек: курить коротко, не затягивая до конца, тушить окурок о подошву; спать с открытым окном; не пить больше ста граммов за раз; складывать постель плотным валиком, по правилам части, не по-домашнему. Кузьмич знал почти все. Первую — не знал никто.
— Поедем, — позвал я.
Он бросил окурок, погасил каблуком, сел.
Сельхозинститут стоял в той части города, где Курск переходит в окраинные сосны. Серое здание тридцатых годов с пристройкой шестидесятых. У входа — гранитная плита со списком выпускников, павших в Великой Отечественной. Андрей у плиты задержался секунду, не больше. Фамилии Кузьмичёвых там не было: дед Андрея вернулся в сорок пятом, прожил ещё двенадцать лет, умер от ранения, которое лежало в нём с Польши. Андрей знал это с детства, как знают цвет своих глаз.
Сомова ждала во внутреннем дворике, у бокового входа. На ней был тёмно-синий костюм, длинная юбка, светло-серый платок на плечах — ещё не пальто, но уже к нему. Она была старше, чем я её помнил по восемьдесят первому, — четыре года прибавили ей седины и один новый угол у губ, который у учителей появляется к шестидесяти.
— Павел Васильевич. — Она улыбнулась сдержанно. — Вы привезли.
— Привёз. Андрей Михайлович Кузьмичёв. С документами. Со страхом. С галстуком от Кузьмича.
— Галстук я заметила, — отозвалась она серьёзно. — Хорошо повязан. Андрей, идёмте, я Вам покажу аудиторию. Павел Васильевич, у меня к Вам — после.
Андрей пошёл за ней. По его спине было видно, как идёт человек, который четыре часа репетировал, что ответит, и понял в эту минуту, что отвечать ничего не нужно: его уже услышали.
Я остался во дворе. На скамейке у фонтана — фонтан не работал лет пять, но стоял — сидел старик в плаще и читал газету. Я подождал минут десять, потом поднялся на второй этаж за Сомовой.
Аудитория была в конце коридора, дверь приоткрыта. Я не собирался слушать — я собирался дождаться её внизу, вежливо. Но она стояла на пороге, спиной к коридору, и держала дверь рукой.
— Заходите, заходите. Шапошников — на третий ряд, у вас высокий рост. Кузьмичёв — к доске.
Андрей вышел вперёд. В первом ряду заочники переглядывались — сорокалетние агрономы, бригадиры, два председателя из глубинки, по виду уже не первого захода. Андрей среди них смотрелся младшим братом, попавшим на родительское собрание.
— Я представлю, — продолжила Сомова. — Это — Андрей Михайлович Кузьмичёв. Бригадир колхоза «Рассвет», Курская область. Восемь классов школы. Экстерном в этом году — десятый. На бригаде — с конца августа. Принимает у Михаила Степановича, который тридцать два года в той же бригаде, восемнадцать из них — бригадиром. — Она сделала паузу, отмеренную, как делают паузы те, кто учил риторике до того, как стал учить агрономии. — В нашем потоке, товарищи, есть студенты с дипломами техникумов и есть студенты с пятнадцатилетним стажем. Андрей Михайлович — первый студент-практик у нас за два года. Я попрошу к нему относиться так, как мы относимся к практикам. Учиться у него — там, где он умеет; помогать — там, где он не умеет. Это всё.
Тишина в аудитории постояла полторы секунды. Потом сорокалетний мужик в коричневом пиджаке, на третьем ряду, кивнул Андрею. И за ним сделали тот же знак ещё двое.
Андрей стоял прямо. Узел держался.
Я закрыл дверь так, чтобы её не было слышно, и спустился во двор. У фонтана старик ушёл, на скамейке остался номер газеты «Курская правда» за вторник, согнутый пополам. Я сел на тот же край и стал ждать перерыва.
Перерыв вышел через полчаса, по звонку. Андрей нашёл меня сам — через двор, наискосок, чуть быстрее, чем шёл туда. У него на щеках стояли два слабых пятна цвета предзимней зари — у Андрея краснело только так, по краям скул, никогда полностью.
— Павел Васильевич. — Он сел рядом. — Она вызвала к доске. Я думал — упаду.
— Не упал.
— Не упал. — Он перевёл дыхание. — А мужики потом подошли. Из Поныровского, и из-под Льгова, и Шапошников этот. Расспросили — про сорта, про комбайны, про норму на «Ниву». Я говорил, как у нас. Они слушали.
— Хорошо.
— Я вот думаю. — Он провёл ладонью по галстуку, проверяя, на месте ли узел. — Мне Кузьмич говорил перед отъездом: «Сынок, ты не в школу едешь, ты в командировку едешь. Уши открыты, рот закрыт первые два дня». Я постарался. А она — наоборот: рот открыла мне. Так получилось.
— Так и должно было получиться, Андрей.
Я достал из внутреннего кармана конверт. В нём были деньги — премия, оформленная Зинаидой Фёдоровной, и сверху ещё пятьдесят рублей моих, не из кассы. Я положил конверт ему на колено.
— На учебники и на ноябрьскую сессию. Если не хватит — звонишь в правление. Зинаида Фёдоровна знает.
Он посмотрел на конверт, не открывая. Кивнул.
— Двадцать восьмого вечером я тебя встречу на станции, — добавил я. — Поезд в восемнадцать сорок. Если задержат пары — телеграфируй на правление, не на дом. Дом у нас вечерами шумный.
— Понял.
Сомова догнала меня у выхода из института, когда я провожал Андрея до второй пары. Шла она быстро для своего возраста.
— Павел Васильевич. Ваш мальчик — нормальный. Он будет учиться. Если позволите — у меня к Вам один вопрос.
— Да.
— Семинары по экономике хозяйств в марте. Я хотела бы предложить Вашему хозяйству показательный — для нашего четвёртого курса. День, аудитория у Вас, вернёмся к вечеру. Это — без обкома. По нашей кафедральной линии.
Я подумал секунду. Март восемьдесят шестого — это уже после съезда, уже до Чернобыля. Дата выпадала в окно, в которое я ещё мог сказать «да».
— Согласны, Ирина Павловна. Конкретику — письмом.
— Будет. — Она наклонила голову, как делают те, кто привык не задерживать собеседника. — И вот что ещё, Павел Васильевич. Если позволите. Через три года, когда он закончит, у нас по нашей кафедре пойдут такие практики потоком. Это не сегодняшняя мода — это, я думаю, единственное, что у нас в ближайшее десятилетие будет работать. Я хочу сказать: спасибо, что Вы его прислали первым.
Я подвёз её до троллейбусной — она отказалась садиться в УАЗ, но я настоял. Высадил у остановки, поехал к себе.
В правление я вернулся к четырём.
Зинаида Фёдоровна сидела за столом со своей «МК-44» и стопкой ведомостей. Когда я зашёл, она сняла очки и положила на ведомость — это у неё означало «есть разговор».
— Павел Васильевич. По Кузьмичёву всё прошло.
— Прошло.
— Я тогда закрою документ. Бабушкин фокус удался.
Бабушкин фокус — это была её формула. Она у себя в голове разделяла оформления на два отдела: «по уставу» и «по уму». Второй назывался иронически. Андрею она оформила материальную помощь на учёбу в виде премии за уборку — аккуратно, с соответствующими протоколами правления, с подписью Нины. Премия покрывала первый год заочки и сезонный билет до Курска. По уставу она бы не прошла как «учебная»; по уму — прошла как «уборочная».
