– Ты и сейчас – рядом.
– Я рядом. Кулик – нет. Это разное.
Я смотрел на тетрадь, лежавшую на столе.
В ней было сейчас – двести сорок четыре имени. С нынешнего боя – около сорока новых. Точное число я подсчитаю потом, когда придут полные сводки. Кулик – двадцать восьмой из ближнего круга. Из всех – четыреста шестьдесят какой‑то.
Это не считалось одинаково – двадцать восьмой и четыреста шестидесятый.
Двадцать восьмой – это имя, которое я знал в лицо.
Четыреста шестидесятый – это фамилия в списке.
Я не разделял их в тетради. Все писались одинаково, в столбик. Это был мой принцип – не разделять. Но в голове – они были разные. И я этого не мог себе запретить.
Двенадцатого июля – нам пришёл приказ о переходе в контрнаступление.
Это было – то, к чему наша оборонительная фаза вела с самого начала. Оборона была – не для того, чтобы стоять, а – чтобы измотать противника и потом ударить. Сейчас – настало время ударить.
Бережной собрал командиров полков.
– Товарищи. С четырнадцатого июля – операция «Кутузов». Мы – на острие удара по орловской группировке.
Корнилов – в смысле, Лысенков, командир третьего полка, в моей голове Корнилов из шмыгалёвской дивизии – смотрел на карту. Я подумал – у меня сейчас в голове два Корнилова, два Безуглова, два Шмыгалёва. Реальный и тень в каждом новом полку. Это было – особенность кочевой работы.
– Сектор удара – здесь, – показал Бережной. – Через лесной массив, на узловую станцию.
– На какую глубину рассчитан удар? – спросил Лысенков.
– Тридцать километров за пять суток. Это сильно. Нам приданы дополнительно – танковая бригада и полк гвардейских миномётов.
– Серьёзно.
– Серьёзно.
Я смотрел на карту. План был – обычный для нашего наступления сорок третьего: широким фронтом, с танковой поддержкой, через ослабленную немецкую оборону. Должен был сработать. С небольшими корректировками – сработает.
– Бережной.
– Да.
– Два предложения, если позволишь.
– Слушаю.
– Первое: разведка боем – за сутки, не за два часа. Не видеть карту – пройтись пехотой по их передовой и понять, что они оставили.
– Это удлиняет подготовку.
– Удлиняет на двенадцать часов. Зато даёт картину.
– Принято. Что второе?
– Подвижную узловую – теперь не в зазоре своём, а – на острие. Те же люди, те же машины, та же связка. Только теперь – наступательная.
– Это новый поворот.
– Это – частный случай метода. Узловая работает в обороне и в наступлении. В наступлении – она прокладывает дорогу основным силам.
Бережной подумал.
– Логично. Вижу.
– Лысенков, Сидоров – слышали?
Командиры полков кивнули.
– Тогда – к подготовке. Через двое суток выходим.
Все вышли.
Я остался у карты.
Бережной подошёл.
– Серёжа.
– Да.
– Ты со мной – на наступление?
Я думал.
– Бережной. Я скажу – решу через сутки. Сейчас – не уверен.
– Что мешает?
– Шмыгалёвская дивизия. Они выходят в наступление из стыка, который удержали. У них Корнилов в санбате, у них Кулик в земле. Им – будет тяжело.
– Понимаю.
– Я бы хотел заехать к ним. На день. На два. Перед наступлением.
– Понимаю.
– Если бы Серебров согласился.
– Серебров согласится. Иди.
Я смотрел на него.
– Бережной.
– Да.
– Спасибо.
– Не за что.
– Я здесь больше нужен, чем там. Я знаю.
– Здесь мы справимся. Там – ты сейчас нужнее как человек, не как инструктор.
Я кивнул.
– Это правильно сказано.
– Я учусь говорить. У тебя.
– Я учусь от Огурцова.
– Тогда – у Огурцова.
Серебров согласился запиской.
«Майор. К Шмыгалёву – на сорок восемь часов. После – в дивизию Бережного, на наступательную фазу. Утверждаю. С. Серебров.»
Я выехал тринадцатого июля утром. Огурцов – со мной.
Дорога – четыре часа на машине, через освобождённые сёла. Пейзаж был – другой, чем при моём отъезде. Жжёное. Не выбитое – сожжённое. Немцы при отходе сжигали всё, что могли. Мы ехали через дымящиеся остатки сёл, которые были на карте, но которых уже не было на земле.
Огурцов смотрел в окно. Молчал.
– Серёж.
– Да.
– Это они.
– Они.
– Они идут – и всё, что было – уничтожают.
– Знаю.
– Раньше я думал – они идут и нам мешают. Сейчас – вижу, что они нас уничтожают.
– Это разные вещи.
– Очень разные.
– Это меняет – что‑то.
– Меняет.
Огурцов молчал ещё долго. Я тоже.
В шмыгалёвскую дивизию мы прибыли к обеду. Шмыгалёв – встретил у штабной избы. Лицо у него было – как я не видел никогда. Усталое до прозрачности, но – спокойное. Как у человека, который видел очень многое за неделю и принял каждое.
– Майор.
– Генерал.
Мы пожали руки.
– Шукшин – в санбате у Корнилова. Дёмин – в полку, готовится к наступлению. Безуглов – у себя. Гаранин – у себя.
– Кулик?
– Кулик – на сельском кладбище за деревней. Похоронен вчера.
– Я хочу – туда.
– Идите. Я с вами не пойду – у меня штаб.
– Понятно.
Шмыгалёв помолчал.
– Майор.
– Да.
– Спасибо, что приехали.
– Не за что.
– Это для людей.
– Знаю.
Сельское кладбище было – за деревней, в небольшой роще.
Свежих могил – много. Не только Кулика – за неделю похоронили десятки. Кладбище превратилось – из деревенского в дивизионное. Деревянные кресты, на крестах – таблички с фамилиями и датами. Цветов – нет. Сейчас лето, цветы есть в полях, но никто их не носит на кладбище. Война.
Я шёл медленно. Огурцов – рядом.
Кулика мы нашли сразу – крест с табличкой: «Капитан Кулик Иван Степанович, 1918–1943». На земле – ничего. Свежий холмик.
Я постоял.
Огурцов – рядом, без слов.
– Сёма.
– Да.
– Я с ним сорок второго августа познакомился.
– Знаю.
– Помню – его взяли в роту перед выходом на Сталинград. Он тогда был – сержант с двумя месяцами.
– Я тоже помню.
– Он мне сказал в первый раз – «товарищ старшина, я из деревни». Я сказал – «и я из деревни».
– Это и сделало вас – близкими.
– Да.
Помолчали.
– Сёма. Скажи ему что‑нибудь.
– Зачем?
– Не знаю. Чтобы – было сказано.
Огурцов подумал.
Снял шапку. Постоял.
– Кулик. Иван. Спасибо тебе. Ты держал – много. Ты не подвёл – ни разу. Ты учил меня – рядом стоять. Я учил тебя – что‑то ещё. Мы были – двое деревенских в одной армии. Сейчас ты – тут. Я – там. Это правильно? Это – то, что есть. Я не буду спорить с тем, что есть.
Он замолчал.
– Покой тебе, Иван.
Надел шапку.
Я тоже снял свою.
– Кулик. Капитан. Я приехал – не сказать ничего особенного. Просто – стою. Ты держал у нас – узел. Без тебя – узел трещит. Но – мы дотянем. Потому что ты – научил нас, как.
Я не знал, что ещё сказать.
Огурцов положил руку мне на плечо. Это было – редко. Огурцов не любил физических жестов.
– Серёж.
– Да.
– Хватит. Идём к Дёмину.
– Идём.
Мы пошли.
По дороге обратно я подумал – Кулик у меня в тетради двадцать восьмой. У Огурцова – первый. Они были самые близкие из ближнего круга. Не потому, что с одного сорок второго года – а потому, что одного склада. Сёма и Кулик – это был один тип человека.
Сёма остался. Кулик – нет.
Это меняло что‑то в моём счёте.
Не «арифметику» – счёт другого порядка. Тот, который Огурцов в декабре назвал «утешением, упакованным в арифметику».
Я больше не упаковывал. Я просто – записал.
Двадцать восьмой.
Дёмина мы нашли в его батальоне – на окраине той же деревни, у школы (в каждой деревне у нас в дивизиях оказывалась школа). Школа была частично сгоревшая – крыло обвалилось. Дёмин сидел в уцелевшей половине, под крышей, у стола с картой. На плече – повязка.
Когда я вошёл – он встал. Медленно. Плечо мешало.
– Майор.
– Майор.
