Мы стояли молча секунду. Потом – Дёмин подошёл и обнял меня одной рукой. Это было – впервые, чтобы Дёмин обнимал. Он не делал таких вещей.
– Серёж.
– Дёмин.
– Кулик.
– Знаю.
– Я был в двадцати метрах от него.
– Откуда?
– Я был в его роте, координировал стык. Когда он вышел с противотанковым ружьём – я ещё в ходе сообщения был. Видел, как он подбил первый. Видел, как второй. Третий – не успел.
– Он вышел сам?
– Сам. Расчёт ПТР упал с осколочным до этого. Кулик подобрал ружьё и вышел. Это было – в его рассуждении, я уверен. У него взвод с правого фланга оголялся, он понял – танки прорвутся, и взвод не уйдёт.
– Один вышел?
– Один. Один заряжающий за ним пытался пойти, но Кулик его прогнал. Сказал – «один справлюсь, обуза не нужна».
– Это – типичный Кулик.
– Типичный.
Молчание.
– Дёмин. Плечо?
– Терпимо. Зашили, перевязали. Через неделю как новое.
– Опять лёгкое.
– Опять. Серебров писал тебе?
– Писал.
– Что писал?
– Что ты в строю.
– В строю. Перед наступлением – в строю.
– Завтра выступаете?
– Послезавтра. Готовимся.
– Покажи план.
Дёмин показал. Я смотрел минуту. План был – обычный, но крепкий. Корнилова, пока он в санбате, заменял заместитель. Шмыгалёв ставил Дёмина временно на функцию координатора между полками – это было новое, после ранения Корнилова.
– Дёмин.
– Да.
– Координатор – это ты в роли начальника штаба полка?
– Что‑то вроде. Шмыгалёв и Шукшин решили – у меня хорошо получается видеть стыки. Поэтому – на стыки и поставили.
– На какое время?
– Пока Корнилов в санбате. Потом – обратно в батальон.
– Это значит – практически замкомполка.
– На две недели – да.
– Это шаг.
– Это шаг. Я не уверен, что справлюсь.
– Справишься.
– Откуда уверенность?
– Потому что ты уже справился. Я тебя знаю.
Дёмин кивнул.
Мы сели за стол. Огурцов – за нами, в углу, на табурете. Молчал.
– Серёж.
– Да.
– Расскажи про Бережного.
Я рассказал. Про дивизию, про балку, про то, как я на полтора часа сэкономил Лысенкову дать команду усилить стык. Про Кудрявцева, который думал и погиб в тот же день, что Кулик.
Дёмин слушал.
– Серёж. Это – два одинаковых случая.
– Знаю.
– Кудрявцев и Кулик.
– Знаю.
– Один – у Бережного, далеко. Другой – у нас, рядом. И оба – погибли потому, что ты их научил думать.
– Я не учил Кулика думать. Я Кулику ничего не объяснял с осени сорок второго.
– Ты учил его – раньше. И – через Огурцова, через нас. Это просочилось.
Я думал.
– Дёмин.
– Да.
– Ты сейчас сказал то, чего я не хочу слышать.
– Знаю.
– Зачем?
– Потому что это правда. Ты не должен от неё отворачиваться. Если ты отвернёшься – у тебя в голове будет – «Кулик погиб, потому что война». А правда – «Кулик погиб, потому что научился думать и применил это до конца». Это разное.
– Чем отличается?
– Тем, что в первом – ты страдаешь. Во втором – ты горд за него.
Я смотрел на Дёмина.
– Дёмин.
– Да.
– Это очень тяжёлое наблюдение.
– Я знаю. Я его делал три дня. С седьмого числа. Не сразу пришло.
Помолчали.
– Серёж.
– Да.
– Я скажу одну вещь – не в утешение, а – для будущего.
– Слушаю.
– Ты будешь терять ещё. Не Кулика – других. Каждый раз – будет один и тот же вопрос: «он погиб потому, что война, или потому, что я его научил?». Ты должен – выбирать. Не путать. Если война – ты в стороне. Если ты научил – ты в счёте, но – гордишься. Не – виноват. Гордишься.
– Это тяжело.
– Тяжело. Но – единственно правильно.
– Откуда знаешь?
– Я думал об этом всю эту неделю. У меня перед глазами – Кулик. И – то, что я сам в его положении был бы или нет. И я понял – он сделал то, что надо. И – это – не твоя вина. Это его – выбор. И – твоя школа. Эти – две вещи. Разные.
Я смотрел на Дёмина. Он, как никто другой, умел разделять то, что у меня сливалось в голове.
– Дёмин.
– Да.
– Ты сказал то, что мне поможет потом.
– Я для этого и сказал.
– Спасибо.
– Не за что.
Огурцов из угла:
– Майор.
– Да.
– Дёмин прав.
– Знаю.
– Записывай в голову. Для следующих случаев.
– Записываю.
Вечером того же дня я был у Шмыгалёва.
Шмыгалёв сидел в своей штабной избе один – Шукшин ушёл в санбат к Корнилову. На столе – карта операции «Кутузов», карандашные пометки.
– Майор. Садитесь.
Я сел.
– Завтра уезжаете?
– Завтра. К Бережному.
– Бережной – хороший командир.
– Я знаю, я с ним служил в Сталинграде.
– Я тоже знаю. Через Шукшина.
Шмыгалёв подвинул мне кружку чая. У него был всегда чай – его непременный атрибут.
– Майор. Я хочу сказать одну вещь.
– Слушаю.
– Я очень рад, что вы приехали. Не для дела – для людей. Это – не работа. Это – другое.
– Это и я хотел.
– И – посмотрите на Корнилова, прежде чем уезжать.
– Завтра утром.
– Хорошо. Он – в сознании, разговаривает.
– Сколько времени до выздоровления?
– Месяца два‑три. Потом – снова в строй.
– Это хорошо.
– Это очень хорошо. Я бы потерял Корнилова – мне бы тяжело.
– Вам и так тяжело. Кулик.
– Кулик. – Шмыгалёв помолчал. – Знаете, майор. Я в этой войне потерял уже многих. Считал – год назад – что привык. Сейчас понимаю – нельзя привыкнуть. Каждый раз – заново.
– Знаю.
– У вас – тетрадь.
– Да.
– Кто‑то из ваших мне рассказал. Не помню кто.
– Дёмин, наверное.
– Возможно.
Помолчали.
– Майор. Я скажу одно – для вас лично.
– Слушаю.
– Я в декабре, когда вы соглашались на инструктора, не верил, что у нас получится сделать что‑то особенное. Сейчас – вижу. Дивизия эта – другая, чем была. И – что важнее – выдержала прорыв, который обычная дивизия не выдержала бы. У меня в апреле было – сто двадцатая, формирующаяся. Сейчас – сто двадцатая боевая, выдержавшая удар на стыке. Это – не я. Это – мы все. Но – без вас не было бы. Я говорю это сейчас, потому что – хочу, чтобы было сказано. Иногда люди не доходят до того, чтобы услышать.
Я смотрел на него.
– Шмыгалёв.
– Да.
– Я тоже скажу одну вещь.
– Слушаю.
– Я в декабре, когда вы предложили мне инструктора, не был уверен – справлюсь. Я согласился, потому что Алтунин ручался, и потому что Огурцов сказал «не до того, чтобы отказываться». Сейчас – вижу. Это была – лучшая остановка из всех, что у меня были за два года. Здесь – я научился масштабу. И – здесь же оставил часть себя, которая не вернётся.
Шмыгалёв помолчал.
– Кулик?
– Кулик. И – Корнилов в санбате. И – Дёмин с очередным ранением. И – все, кого вы кормили эти месяцы, и кто сейчас идут в наступление.
– Это правильное чувство, майор. Мы все его носим.
– Знаю.
– Тогда – дома доедем.
– Дома доедем.
Шмыгалёв поднял свою кружку чая.
– За Кулика.
Я поднял.
– За Кулика.
Выпили.
– И – за тех, кто вернётся.
– За тех, кто вернётся.
Утром я заехал в санбат к Корнилову.
Корнилов лежал в палате на четверых. Грудь забинтована, рука на перевязи, лицо бледное. Увидел меня – улыбнулся, слабо.
– Майор.
– Корнилов.
– Я слышал, что вы заехали.
– Заехал.
– Шмыгалёв сказал?
– Шукшин.
– А, Шукшин.
Я сел рядом.
– Как самочувствие?
– Терпимо. Жить буду. Не как раньше – но жить.
– Что – не как раньше?
– Лёгкое задели. Бегать – не побегу, как раньше. Командовать – буду.
– Это – главное.
– Главное.
Помолчали.
– Корнилов.
– Да.
– Спасибо за всё, что вы сделали.
– Я ничего особенного не сделал.
– Сделали. Вы первым приняли метод, и вы – первый, кто разделил со мной ответственность за ошибки.
