– Сёма.
– Да.
– Я всё‑таки скажу – я хотел, чтобы у тебя была медаль.
– Знаю.
– Это для меня важно.
– Я знаю.
– Поэтому – спасибо.
Огурцов посмотрел.
– Серёж. Ты не для медали. Ты – для того, чтобы я знал, что ты помнишь.
– Помню.
– Это и так знаю. Без медали.
– Знаешь, но другие – не знают. Сейчас – будут знать.
Огурцов кивнул.
– Хорошо. Тогда – пусть будет.
И – снова к винтовке.
Двадцатого августа я выехал в двадцать пятую кавалерийскую.
Кавалерия – это было новое. Я никогда не работал с кавалерийской дивизией. У них своя специфика: марши длиннее, фланги шире, темп – другой. Я ехал, готовясь к тому, что шесть недель будет учиться сам, прежде чем учить кого‑то.
Севериков – командир – оказался крепким человеком сорока лет, с обветренным лицом и спокойной речью. Он принял меня с интересом.
– Майор. Я слышал про вас от Каратаева.
– От Каратаева?
– Да. Он мне писал в июне. Сказал – «если придёт Ларин, не мучь его глупостями, слушай».
– Каратаев – добрый.
– Каратаев – точный. Он не злой и не добрый. Он точный.
Севериков указал на стол с картой.
– У меня – задача войти в прорыв через две недели. Сектор – здесь, на юго‑востоке. После прорыва – выйти на оперативный простор и идти на железнодорожный узел Конотоп.
– Конотоп – это сколько?
– Сто десять километров от точки ввода.
– Срок?
– Семь суток.
– Это много или мало?
– Для пехоты – много. Для кавалерии – мало. У нас лошадь делает в среднем сорок километров в сутки. Семь суток – двести восемьдесят. Сто десять – половина теоретической нормы.
– А практической?
– Практическая – другая. Лошадь устаёт, переходы прерываются на бои, на разведку, на то‑сё. Реально – сорок‑пятьдесят километров в сутки на наступлении. Итого – два‑три дня в боевом контакте.
– То есть – задача напряжённая.
– Напряжённая.
Я смотрел на карту.
– Севериков. У меня – вопрос.
– Слушаю.
– Что у вас плохо получается – конкретно?
Севериков помолчал.
– Стыки между полками на марше. У меня дивизия – три полка плюс приданный танковый батальон. На марше они растягиваются, и стыки между ними – провисают. Если на нас попадут с фланга – мы – три отдельных колонны без связи.
– Это – общая проблема кавалерии?
– Общая. Никто её не решал толком.
– Я попробую.
– Только – без чудес. У меня нет времени на лекции и тонкости. Через две недели – в дело.
– Без чудес. Через два дня – конкретные предложения.
– Хорошо.
Я работал с Севериковым шесть дней. Огурцов – рядом, как обычно.
К концу шестого дня у нас была – схема связи между полками на марше. Не «связи» в смысле радиосвязи (она была обычная), а – связи в смысле взаимодействия. Я предложил выделить из каждого полка по эскадрону «связных всадников» – небольших мобильных групп, чьей единственной задачей было – двигаться в зазорах между полками и постоянно держать понимание о соседе. Это был – кавалерийский вариант моей подвижной узловой.
Севериков сначала возражал.
– Это – двенадцать процентов состава полка отдать на связь.
– Это – двенадцать процентов, которые сохранят восемьдесят восемь.
– Уверены?
– Уверен.
– Хорошо. Попробую.
Через два дня – Севериков провёл учения. Не настоящие – имитационные, с условным противником на флангах. Связные эскадроны прошли по схеме. К концу дня – Севериков сказал:
– Майор. Это работает.
– Знаю.
– Откуда?
– Я это с пехотой обкатывал в марте сорок третьего.
– Каратаев говорил, у вас всё с пехоты.
– Кавалерия – это пехота на лошадях.
Севериков рассмеялся.
– Хорошее определение. Жаль, никому не повторишь.
– Не повторите. Кавалеристы обидятся.
– Очень.
Мы сели у его стола. Огурцов – позади, на табуретке. Кисет открыт.
– Майор. У меня – ещё вопрос. Не по работе.
– Слушаю.
– Где ваш родной полк?
Я подумал. «Родной» – это правильное слово. Это был – Шмыгалёвский, Дёмин‑Корнилов‑Безуглов‑Гаранин. Не потому, что мой по штату, а – потому, что свой.
– Сто двадцатая стрелковая. Шмыгалёв.
– Сейчас они в Орловской операции?
– Да.
– Я слышал – они выдержали стык в начале июля.
– Выдержали.
– Это – большая работа.
– Знаю.
– Командир хороший?
– Очень.
Севериков посмотрел.
– Если что – переведу к вам Шмыгалёва в командующие фронтом, как только освободят место.
Я улыбнулся.
– Шмыгалёв пока генерал‑майор.
– Будет генерал‑лейтенантом. Я его не знаю, но судя по тому, что вы говорите – будет.
– Я тоже думаю.
Пятого сентября кавалерийская двадцать пятая вошла в прорыв.
Я к этому времени был уже в другой дивизии – третьей гвардейской, на Юго‑Западном фронте, ближе к Харькову. Серебров перенёс меня по плану. Связные эскадроны Северикова я оставил Севериковым – они на марше работали, как мы с ним отрабатывали. Пятого сентября от него пришла короткая радиограмма через Сереброва:
«Майор. Эскадроны держат. Задача выполнена. Спасибо. Севериков.»
Я был доволен. Это был – третий заметный результат моей подвижной работы. После Каратаева и Бережного – Севериков. Каждая дивизия – узел, в котором метод теперь живёт. Без меня – будет жить дальше. Это – то, ради чего я выбрал поле в Москве.
Но день этот был – омрачён.
Утром того же пятого сентября от Шмыгалёва пришло письмо.
'Майор. Сообщаю с грустью: погиб Безуглов. Третьего сентября, в бою у деревни Зеленовка. Артиллерийский снаряд накрыл его НП. Безуглов и трое командиров штаба полка. Никто не выжил.
Корнилов вышел из санбата неделю назад, принял командование полком. Дёмин по‑прежнему координирует на стыке. У нас – продвижение, но тяжёлое. Вы у нас в дивизии все знают и помнят. Я. Шмыгалёв.'
Я держал письмо.
Безуглов. Тот, который весь декабрь говорил «ваше всё то же, что я делал, только название». Тот, который подвинул противотанковые орудия с одной точки на три, потому что я попросил подумать. Тот, который сказал в апреле: «вы из тех, кто остаётся». Финская, сорок шестой год, обмороженный нос.
Третьего сентября.
Двадцать девятый ближний.
Я закрыл глаза.
Огурцов был рядом – в палатке штаба третьей гвардейской. Я ему дал письмо без слов.
Огурцов прочитал. Положил.
– Серёж.
– Да.
– Безуглов.
– Безуглов.
– Я с ним в декабре в Бекетовке курил пару раз.
– Я не знал.
– Не каждый раз тебе рассказываю. Хороший был мужик. Тридцать лет в армии, и – никакой звёздности.
– Это – Безуглов.
– Это.
Помолчали.
– Серёж.
– Да.
– Записывай.
Я открыл тетрадь. Записал. Полковник Безуглов Иван Афанасьевич, 1898 года рождения, командир второго полка 120‑й стрелковой дивизии. Пал – третье сентября 1943, у Зеленовки.
– Сёма.
– Да.
– Это уже двое из ближнего за полтора месяца.
– Двое.
– Кулик и Безуглов.
– Кулик и Безуглов.
– Я думал – после Курска будет легче.
– Не будет легче. Будет – другое.
– В каком смысле?
– Раньше мы оборонялись. Теперь идём вперёд. Это другая работа, и потери – другие. Но они – будут.
Я кивнул.
Огурцов посмотрел на меня.
– Серёж.
– Да.
– Я помню, что Дёмин сказал в Орле.
– Что?
– «Ты будешь терять ещё. Каждый раз – выбор: война или ты научил. Если война – в стороне. Если научил – гордишься».
– Помнишь точно.
– Точно.
– И?
– И – Безуглов умер в чём?
Я думал.
– На своём НП. Управлял боем. Не от того, что я научил. От того, что снаряд накрыл.
– Это – война.
– Война.
– Тогда – в стороне.
– В стороне.
Я смотрел в стену. Огурцов снова сделал то, что у него получалось – разделил то, что в моей голове сливалось. Безуглов не погиб от метода. Безуглов погиб от снаряда. Это просто война, и у меня есть право – не нести его смерть как свою. Только – записать в тетрадь, чтобы помнить.
