Я записал.
Закрыл тетрадь.
Командир третьей гвардейской – генерал Кузьмин – был не таким, как остальные командиры дивизий, с которыми я работал. Он был – равнодушный.
Не злой – равнодушный. У него была дивизия, у него была задача, у него были потери, и он смотрел на них как на цифры. Это было распространённое свойство среди некоторых командиров – особенно тех, кто долго в звании. У Шмыгалёва этого не было. У Бережного – не было. У Каратаева – не было. У Северикова – не было. А у Кузьмина – было.
Я с ним проработал четыре дня. К концу четвёртого – понял, что не получится.
Не потому, что Кузьмин отказывался. Он принимал всё, что я говорил. Кивал, записывал, давал команды. Подчинённые делали – потому что приказ.
Но – без понимания. И – без огня.
Это был – первый случай за год, когда метод не приживался. Я писал об этом Сереброву.
«Полковник. По третьей гвардейской. Дивизия выполняет приказы, но не усваивает методику. Командир – равнодушен. Переход на „думающее командование“ невозможен – потому что командир не думает сам, а исполняет инструкции. Считаю: продолжение работы здесь – потеря времени. Прошу перевести меня в другую дивизию.»
Серебров ответил через день.
«Майор. Согласен. Кузьмина знаю давно – это его свойство. Переводитесь в семнадцатую стрелковую, тот же фронт. Командир – генерал‑майор Иваньковский. Это другое – Иваньковский молодой, с инициативой. Должно сработать.»
Я выехал в семнадцатую.
Иваньковский оказался – действительно молодым. Тридцать восемь лет, в звании год. Глаза – не «тихие», как у Шукшина, а – живые, как у Бережного.
Он встретил меня лично у штаба.
– Майор Ларин. Я вас ждал.
– Спасибо.
– Я слышал многое. От Каратаева. От Бережного. От Северикова. Они вас рекомендовали – каждый по своему.
– Это – добрые люди.
– Это – точные. Они ничего не говорят зря.
Иваньковский провёл меня в штабную избу. На столе – карта обстановки. Он сразу – без предисловий – указал на сектор.
– Я думаю, что у нас здесь – слабое место. Стык с двадцать девятой стрелковой. Не просчитанный обмен сигналами. Если на нас попадут – мы потеряем сутки на координацию.
– Вы уже сами увидели.
– Увидел.
– Тогда – работаем.
– Работаем.
Это был – лучший первый разговор за всю мою кочевую службу. Иваньковский сам шёл навстречу. Я только – помогал ему довести.
С ним я провёл три недели. К концу третьей – у нас была – лучшая координация стыков, которую я видел за всё время.
Двадцать четвёртого сентября Иваньковский сказал мне:
– Майор. Мы вас на этот сектор приняли – как родного. Я хочу вам предложить – оставайтесь у нас.
– Иваньковский. У меня – Серебров и группа фронтов.
– Знаю. Но – я бы попросил у Сереброва. Если согласитесь.
Я думал.
– Иваньковский. Мне предложение – лестно. Но я – мобилен. Если я останусь у вас – я перестану мобильным быть. Метод перестанет распространяться.
– Я понимаю.
– Спасибо за предложение.
– Не за что.
– Я к вам буду заезжать.
– Если захотите – мы будем рады.
Это было – начало нового слоя в работе. До этого – командиры принимали или не принимали. С Иваньковским – впервые предложили остаться. Это было – знак того, что метод не только работал, но и – становился ценным сам по себе. Командиры хотели иметь у себя – не «инструктора», а – человека, который думает рядом.
Это было – повышение качества.
Мне это не дало бы повышения по службе. Но – изменило статус метода в глазах командиров.
Серебров писать не стал. Я написал ему сам:
«Полковник. Иваньковский предложил мне остаться. Я отказался – по причинам мобильности. Считаю важным сообщить: метод теперь – не только обучает дивизии, но и – становится самостоятельной ценностью. Командиры хотят держать его у себя. Это – новый уровень. Я буду продолжать как раньше. С. Ларин.»
Серебров ответил коротко.
«Майор. Спасибо за информацию. Это и есть – то, ради чего вы выбрали поле. С. Серебров.»
В конце сентября – мы вышли к Днепру.
Это было – большое событие. Не для меня лично – я знал из той жизни, что выйти было запланировано – а для всей армии. Днепр был – последний крупный водный рубеж перед освобождением Правобережной Украины. Битва за Днепр должна была начаться в октябре.
Я в эти дни работал в дивизии Иваньковского. Они выходили к реке во втором эшелоне. На передовых позициях – другие дивизии. Бои шли – за плацдармы.
Огурцов смотрел на реку с холма, из штабного НП.
– Серёж.
– Да.
– Большая.
– Большая.
– Я Днепр первый раз вижу.
– Я тоже – впервые в этой жизни.
– А в той?
– В той – был. Но она не считается.
– Засчитываем – как впервые.
– Как впервые.
Огурцов закурил.
– Серёж. Я хотел сказать одну вещь.
– Слушаю.
– Я в двадцать пятом августа получил медаль.
– Знаю. На построении дивизии Северикова. Я тогда в третьей гвардейской был.
– Ты не присутствовал.
– Не присутствовал.
– Я – не сильно расстроился. Но – должен был быть.
Я смотрел на него.
– Сёма. Ты прав. Я – должен был быть.
– Знаю, что – задним числом.
– И всё‑таки.
– И всё‑таки.
– Прости.
– Серёж. Я не обижаюсь. Я говорю – для будущего. Когда в следующий раз будет – будь.
– Буду.
– Хорошо.
Помолчали.
– Серёж.
– Да.
– Девять месяцев.
– Восемь, – поправил я. – Сейчас – восемь.
– Точно. Восемь.
– Хватит.
– Хватит.
Шестого октября – пришёл приказ.
Не от Сереброва – от Алтунина, через формальную почту фронта.
'Майор Ларин С. И. С пятнадцатого октября назначаетесь старшим инструктором по тактике при штабе Степного фронта. Ваша задача – координация работы всех полевых инструкторов на фронте, обобщение опыта, прямой контакт с командующим фронтом. Это – повышение должности при сохранении звания. Соответствующее звание (подполковник) будет присвоено через два‑три месяца, когда оформятся представления.
С. Алтунин'
Я перечитал.
«Старший инструктор фронта» – это не «майор‑инструктор подвижный». Это – должность в штабе фронта, не в поле. Это – поход к Москве маленькими шагами.
Я не стал торопиться с ответом. Подумал день. Огурцов – рядом, как всегда, не вмешивался.
К вечеру второго дня я понял – нужно соглашаться.
Не потому, что повышение. А – потому, что это был тот самый момент, когда метод выходил на следующий уровень. Не «дивизия по очереди» – а «фронт целиком». Это – то, к чему я шёл с декабря сорок второго.
Я написал Сереброву.
«Полковник. Согласен. С. Ларин.»
Серебров ответил коротко.
«Хорошо.»
Я смотрел на короткое слово. Серебров так не любил тратить слова.
– Сёма.
– Да.
– Меня переводят.
– Куда?
– В штаб Степного фронта. Старший инструктор фронта.
Огурцов посмотрел.
– Это другая работа.
– Другая.
– Ты в кабинет?
– Не в кабинет. Но – ближе к кабинету, чем сейчас.
– Хорошо или плохо?
Я думал.
– Не знаю. Но – это правильное движение.
– Тогда – едем.
– Со мной.
– Со мной.
– Сёма. У тебя там не будет своего батальона. У тебя там – связной и адъютант. Это другое.
– Я знаю.
– Тебе будет скучно.
– Не будет. У меня – ты. И у меня – старшинская работа есть везде. Найду.
– Уверен?
– Уверен.
Я кивнул.
– Тогда – с пятнадцатого октября.
– С пятнадцатого октября.
Десятого октября – я прощался с Иваньковским.
Иваньковский знал, что я еду в штаб фронта. Узнал по своим каналам. Он встретил меня у штабной избы – как при первом приезде.
– Майор.
– Иваньковский.
– Уезжаете?
– Уезжаю. Через пять дней.
– Куда?
– Штаб Степного фронта.
– Это – рядом.
– Рядом.
– Тогда – вы не далеко.
– Не далеко.
