И он оставил ее одну, мягко пожав на прощание локоть.
Тэсса некоторое время постояла, опустошенная и враз уставшая от всего на свете.
Быть человеком – надо учиться. Не такое уж и простое это дело, особенно если тебя много лет натаскивали на прямо противоположное.
Дерево любви как будто потянулось к ней своими колючками, предлагая свои услуги.
– Спасибо, – вежливо и твердо отказалась она, – но я как-нибудь сама.
В «Кудрявой овечке» собрался почти весь Нью-Ньюлин, а Мэри Лу вывела своего жениха, Эрла, на экран телефона, чтобы он хотя бы в онлайне смог побыть с другими людьми.
Кимберли Вайон, которая обычно в одиночестве бродила по округе, бормоча себе под нос стихийные предсказания, стояла в самом центре зала, раскинув руки.
– Вижу, – говорила она, прикрыв глаза, – вижу, что скоро в Нью-Ньюлине появятся новички…
– Опять? – простонала Фанни. – Что же это за напасть?
– Скоро – это когда? – деловито уточнила Камила. – Скоро – это в будущем времени или в прошедшем? Где сейчас блуждает твой разум, Кимберли?
– Скоро – это прямо сейчас, – неожиданно ясно проговорила прорицательница. – И их много, несколько десятков!
Все немедленно пришли в возбуждение, загомонили, заволновались.
– Да куда нам столько, – растерянно проговорил Кенни. – Это же масло надо заказать, муки еще, сахара…
– В пансионате будет не протолкнуться, – огорчился Уильям Брекстон, который сейчас не парил под потолком, а сидел за столом, уминая пирог.
– Нет, это совершенно возмутительно, – оскорбилась Дебора Милн, – мы переехали сюда из-за тишины и покоя!
– Огурцов посажу побольше, – решила невыносимая Бренда.
– Альпаки! – осенило Тэссу. – Альпаки застряли на границе, черт, я совсем про них забыла!
И она припустила к ржавому пикапу Фрэнка.
Фрэнк, на секунду замешкавшись, понесся за ней.
Холли вернулся к клубничному джему.
* * *
Ева Кэсседи не любила, когда ее называли хозяйкой борделя. Она предпочитала называть свое заведением «домом удовольствий». Изысканно и всем сразу понятно, о чем идет речь.
Цокая каблуками по каменному полу, она прошла в роскошный офис художественного агента, кивнула секретарше и толкнула стеклянную дверь.
Байрон Ху (имя выдуманное, была убеждена Ева, иначе у нее возникло бы слишком много вопросов к родителям этого парня) вскочил со своего места, приветственно раскинув руки.
– Мисс Кэсседи, – воскликнул он, – как же я рад вашему визиту. Чай, кофе, чего-то покрепче?
– К делу, Байрон, – прервала она, – мне нужно еще три фрэнка.
Лицо агента сплющилось от огорчения.
– Нету, моя милая, чего нет – того нет. Все фрэнки раскуплены ценителями, последний ушел с аукциона за баснословные деньги…
– В таком случае поставьте меня в очередь ожидания. Насколько мне известно, Холли Лонгли рисует фрэнков с завидной регулярностью… Что?
– Вы станете седьмой в этой очереди, – краснея от смущения, прошептал Байрон.
Ева прищурилась.
Уж не вымогает ли этот мерзавец денежное вознаграждение, чтобы продвинуть ее в списке?
Но делать было нечего – с фрэнками дела в доме удовольствия шли куда лучше. Просто развесь их по комнатам – и люди начинают из штанов выпрыгивать.
– Мне нужны эти картины, Байрон, – с нажимом произнесла Ева.
Глава 17
Фрэнк и сам понимал, что его неуемное желание всегда защищать Тэссу как минимум нелепо. Она была много сильнее его, это они выяснили в обыкновенной драке сразу после знакомства.
Она никогда не кичилась своими возможностями, не демонстрировала их понапрасну, но и не стеснялась угрожать людям, когда ей того требовалось.
Иногда Фрэнк представлял себе, что случилось бы, окажись Тэсса в бристольской тюрьме, где когда-то оказался он. Ему бы хотелось, чтобы она запугала и переломала кости всем, кто когда-то нападал на него, но, с другой стороны, ему бы хотелось также, чтобы именно он закрыл ее от этих мерзавцев.
Это было странно – неистово фантазировать о женщине, которая уже принадлежала тебе, но Фрэнк фантазировал и мечтал о Тэссе, словно шестнадцатилетний подросток, впервые попавший под власть своих желаний.
Нет, это было гораздо хуже – он фантазировал о ней с жадностью взрослого мужчины, познавшего в своей жизни все, кроме любви.
Он никогда не был рыцарем в сияющих доспехах и не собирался им становиться – одичалый боец без правил, выходивший на ринг ради денег и чтобы отомстить всему миру за то, что тот не собирался принимать его. Однако с Тэссой хотелось и в рыцари, и доспехи, и выскрести из себя все хорошее, что там осталось.
Но приходилось о многом молчать и все время сдерживать себя, чтобы не выглядеть сумасшедшим маньяком или жалким неудачником. Фрэнку не всегда удавалось понять, чего хочет и о чем думает Тэсса, и он постоянно боялся стать слишком навязчивым, требовательным, утомительным.
Но хоть с альпаками-то от него могла выйти польза? Сколотить для них загон, например, или еще что-нибудь.
И Фрэнк спешил вслед за Тэссой, мучительно мечтая о том, чтобы она не могла обойтись без него и всегда-всегда нуждалась в нем.
После того как Тэсса, а за ней хвостик-дубина Фрэнк помчались на границы деревни за альпаками, Холли немедленно заскучал и совсем скоро покинул «Кудрявую овечку». Жители этой деревни были, конечно, занятными людьми, но не ради них Холли завис в здешних местах.
К тому же его раздражали поминки сами по себе, а по Веронике тем более. Никто не задумывался о том, до каких глубин довела ее исступленная любовь, а вовсе не пьянство, и эта загадка терзала Холли, будто голодная гончая.
Разве нельзя просто остановиться? Обязательно заходить так далеко?
Где разум, который прилагается к сердцу?
Зачем люди проделывают с собой такое?
На эти вопросы у него не было ответов, но и отмахнуться от них не получалось.
Сейчас Холли грызла мысль, что нельзя быть гением, если ты не понимаешь других. Это прямо противоречило всем его предыдущим убеждениям – порхать беззаботной бабочкой и ни за что не позволять себе расстраиваться, – но тектонические сдвиги уже начались, и Нью-Ньюлин взламывал его пароли и переписывал коды.
На лужайке перед домом он застыл, не решаясь войти в пустую громадину. Зачем, если там все равно пусто?
Переполненный пикси электромобиль гудел, как улей. Холли невольно положил руку на капот, поражаясь тому, сколько жизни бурлит в таком крохотном пространстве.
Сквозь запотевшие окна было видно мельтешение прозрачных крылышек и раздавался многоголосый писк.
– Эх вы, – зачем-то сказал им Холли, – только и умеете, что молоко лакать. Где волшебство? Где сказки? Где эти ваши самые корнуоллские чудеса?
Зря он это сказал – что стало понятно буквально через несколько мгновений.
Из приоткрытого окна вылетела крупная пикси – Тэсса звала ее Кэги – и что-то возмущенно заверещала, хаотично мельтеша перед носом Холли.
Он испуганно отшатнулся, а она заверещала громче, вдруг свирепо вцепилась в его прекрасные золотистые локоны, от боли у него брызнули слезы из глаз, вспышки разноцветного мыльнопузыристого сияния ослепили его, а потом Кэги снова скрылась в электромобиле, а Холли смог немного отдышаться.
Стоило ему как следует вытереть глаза и прозреть, как он увидел крохотную россыпь перламутровых искорок, которые витали в воздухе. Очарованный, Холли протянул к ним руку, раздался переливчатый, тихий, как ветер, смех, и искорки перелетели в сторону моря, явно приглашая за собой.
Холли помедлил всего мгновение, но кошачье любопытство повело вперед, и он послушно потопал к морю.
Искорки вели его без особой спешки, но и без промедления, спуск на берег оказался куда приятнее и ровнее, чем обычно, как будто кто-то разгладил узкую петляющую тропинку. Еще несколько ярдов – и Холли оказался в тихой, незнакомой для себя бухте, где влажно мерцали на заходящем солнце малахитовые от водорослей камни.
