— Интуиция… — повторила она тихо. — Да, наверное. Только у вас, доктор, интуиция не человеческая.
Он замер, сердце пропустило удар.
— Что вы сказали?
— Ничего. — Елена улыбнулась, вдруг по-детски. — Так, вслух подумала. Простите, я старая — болтаю лишнее.
Он кивнул, но ладони вспотели. Работал молча, чувствуя, как с каждой минутой её присутствие становится невыносимо плотным, будто комната наполняется не воздухом, а вниманием. Даже звуки больницы за дверью — шаги, звон тележки, кашель — казались далекими, как из другого времени.
Когда всё было закончено, он снял перчатки, отложил инструменты.
— Готово. Через день, может, придётся подкорректировать.
— Спасибо, доктор. — Она поднялась, поправила платок. — Я давно не встречала таких, кто работает с душой.
— С опытом, наверное, — выдавил он.
Она чуть улыбнулась, но не ушла сразу. Оглядела кабинет, затем — его самого.
— Вы знаете, — сказала вдруг, — я ведь книги всю жизнь сортировала. По запаху бумаги могла определить, старое издание или новое. У вас… такой же запах. Не этого времени.
Он не сразу понял, что ответить. В горле пересохло, будто вдыхал не воздух, а мелкую пыль. Лампа над столом потрескивала, бросая на стену дрожащие круги света — они расползались, перекрывая выцветшие схемы зубов, словно что-то невидимое шевелилось под их плёнкой.
Елена Фёдоровна сидела всё так же прямо, сдержанно, но взгляд её стал мягче, как будто что-то внутри неё решило — пора. Она опустила руки на колени, поправила край платка и вдруг заговорила уже иным тоном — почти доверительным, почти как к равному:
— Знаете, доктор, я ведь раньше работала в библиотеке. Ещё в двадцатых. Тогда времена были… свободнее. Люди больше верили в будущее.
Феликс слабо улыбнулся, будто вежливо соглашаясь, но внутри у него что-то вздрогнуло.
«Свободнее… В двадцатых… Она говорит так, будто пережила другую эпоху — и всё помнит. Что же она видела?»
— К нам как-то принесли одну книгу, — продолжила Елена, глядя куда-то в сторону окна, где снег ложился на раму, медленно тая. — Не по списку. Без маркировки. Названия не было, обложка странная, будто металлическая, и страницы — тонкие, как рисовая бумага. Я подумала сначала, что это фантастика… но там были чертежи. Механизмы, устройства. Такие — которых не существовало.
Феликс поднял голову.
— Механизмы?
— Да, — она кивнула. — Механизмы для лечения зубов. — Она усмехнулась, но без радости. — Там были такие штуки — вращающиеся наконечники, крошечные моторы… будто для буров, только крошечные, — она показала пальцами размер, — и какие-то лампы, что светятся без керосина. Представляете? Без фитиля, без масла. Просто — свет.
Феликс почувствовал, как у него сжалось сердце. В горле пересохло, а ладони похолодели.
«Свет без фитиля… моторы с микроприводом… это же бормашина. Электрическая. Но… она говорит о двадцатых годах!»
— Книга называлась как-то вроде… — она нахмурилась, припоминая, — «Очерки будущих изобретений». Но это было, думаю, не главное. Главное — тот, кто её принёс.
Она замолчала, глядя прямо на него. Свет лампы упал ей на лицо, выхватив из морщин едва заметную улыбку — усталую, но проницательную.
— Это был человек странный. Тихий, как вы. Тоже всё время смотрел, будто через людей, а не на них. Не местный. И говорил так — ровно, уверенно, как будто всё уже знает наперёд.
Феликс сглотнул.
— И… что с ним стало?
Елена вздохнула.
— Исчез. Через неделю. А с ним — и книга. Пришли люди, всё изъяли. В штатском, вежливые, с бумажками. Сказали, что «в интересах государства». Только я потом ещё долго думала — ведь то, что было в книге… это не изобретения. Это… воспоминания о том, что уже было, но не здесь.
Она тихо засмеялась, почти шёпотом.
— Глупость, правда? Старушечья фантазия.
Феликс молчал. Он чувствовал, как кровь гудит в висках. Мир вокруг будто сузился до этой лампы, до её дрожащего света, до этих слов.
«Не фантазия. Это он. Кто-то до меня. Кто-то уже был здесь».
Он заставил себя выдохнуть.
— Вы сказали… чертежи. Они выглядели… как-то особенно?
— Да, — ответила она, чуть прищурившись. — Линии были странные, не как у наших инженеров. Чёткие, но с какими-то отметками… будто не чернила, а свет тонкий, бледный, как электрический. И подпись была… не разобрала, но там точно было: «Серебр… что-то».
Феликс почувствовал, как холод прошёл по спине.
— Серебрянский, — тихо выдохнул он.
— Что вы сказали? — подняла она глаза.
— Ничего, — быстро ответил он. — Просто… фамилия редкая.
Елена посмотрела на него долго, как будто проверяя, насколько правдоподобна его небрежность. Потом чуть кивнула.
— Да, редкая. — Она встала, поправила платок. — Я только подумала… вы ведь тоже Серебрянский, да?
— Совпадение, — усмехнулся он, чувствуя, как губы дрожат. — Бывает.
— Конечно, — сказала она, но в её голосе звучало сомнение. — Только странное совпадение, доктор. Особенно если вы, как и тот человек, знаете, где больно, прежде чем боль появится.
Она посмотрела на него в последний раз, внимательно, почти с грустью.
— Берегите свои знания. Иногда они приходят слишком рано.
Она направилась к двери. Ткань её платка задела ручку стула, оставив на нём каплю растаявшего снега. Когда дверь закрылась, в кабинете стало так тихо, что Феликс услышал, как тикают где-то старые часы, а по стеклу лениво сползает капля воды.
Он медленно сел, провёл рукой по лицу.
«Книга. Механизмы. Свет без фитиля. Подпись — Серебрянский. Господи… это возможно? Кто-то уже проходил через это?»
Он встал, подошёл к окну. За инеем город казался игрушечным — серым, замерзшим, безвременным.
«Если они нашли того человека… если он исчез…».
В отражении окна его лицо слилось с белым узором инея, и на миг ему показалось, что он видит не себя, а чужой облик — знакомый, усталый, почти родной.
Он отпрянул, сердце сжалось.
«Неужели я повторяю чей-то путь?».
За дверью снова послышались шаги — осторожные, как будто кто-то стоял, прислушиваясь. Феликс обернулся, но в коридоре уже звенели только тележки и голоса медсестёр.
Он закрыл дверь, опустил засов и долго стоял, глядя на тени от лампы, пока они не начали казаться движущимися.
Глава 57
Феликс тихо прикрыл за собой дверь в коридор, стараясь не скрипнуть — привычка, выработанная за последние недели, когда любое внезапное движение могло обернуться лишним вопросом. В коммунальной квартире всё было слышно: кашель из-за стены, звяканье ложек, споры из-за очереди в ванной.
Он шагнул в кухню, где воздух стоял густой от пара и табака. Керосиновая лампа на полке мигала, будто уставшая от собственного света, а верёвки с развешанным бельём слегка колыхались от сквозняка.
За столом сидел Алексей — худой, с острым, словно выточенным лицом и внимательными глазами. Его пальцы сжимали кружку с чаем, но поза была расслабленной, почти демонстративной.
— Добрый вечер, доктор, — произнёс он, не поднимая взгляда. — Рабочий день окончен?
Феликс кивнул, отряхивая снег с рукавов.
— Окончен, — сказал он тихо. — Тяжёлый сегодня день.
— День у всех тяжёлый, — усмехнулся Алексей. — Только не у тех, кто умеет договариваться.
Он посмотрел прямо, глаза блеснули в свете лампы. В этом взгляде было нечто такое, что заставило Феликса почувствовать себя не пациентом, не соседом, а объектом допроса.
«Опять. Тот же холод. Тот же тон, будто я что-то должен объяснить».
Феликс подошёл ближе, сел на краешек скамьи, стараясь не задеть его пространство.
— Договариваться?
— Конечно. — Алексей пожал плечами. — Без связей тут долго не протянешь. Продукты, мыло, керосин — всё по знакомству. Да и с документами проще, если знаешь, к кому обратиться.
Он говорил тихо, но слова его словно звенели — напряжённо, с намёком.
