Дверь приоткрылась, и в проёме появилась Ольга Михайловна — молодая медсестра, с тонким лицом и внимательными глазами, которые, казалось, видели больше, чем позволено.
— Опять колдуете, Феликс Игнатьевич? — сказала она, улыбнувшись краешком губ.
— Стараюсь ускорить процесс, — ответил он, не поднимая глаз. — У нас антисептика почти не осталось, а кипяток с содой неплохо справляется. Старый способ.
— Старый? — переспросила она с лёгким интересом. — Не припомню, чтобы в инструкциях про такое писали.
Феликс заставил себя улыбнуться.
— Может, и не писали. Я как-то вычитал… давно.
Ольга подошла ближе, заглянула в миску, где клубился пар. Её взгляд был пытливый, но без злобы.
— Вы, Феликс Игнатьевич, будто из учебника будущего работаете. Всё у вас по-другому, аккуратнее, как-то… умнее.
Он застыл на мгновение. Внутри что-то болезненно кольнуло — не от похвалы, а от самого этого слова: будущее.
— Ничего особенного, — тихо сказал он. — Просто привычка.
Она кивнула, но глаза её не отрывались от его рук. В них было что-то неуловимое — смесь любопытства и осторожности, будто она пыталась разгадать человека, который не вписывался в их привычный, скрипучий, пахнущий карболкой мир.
— Знаете, — добавила она, — если б все так работали, как вы, нам бы меньше комиссий боялись.
Феликс усмехнулся, но уголки губ дрожали.
— Комиссии, наверное, всё равно нашли бы, к чему придраться.
— Это да, — сказала она, глядя на него испытующе. — Но всё равно... странно вы, Феликс Игнатьевич. Не как наши.
С этими словами она направилась к двери, но перед тем, как выйти, обернулась:
— Клавдия Семёновна просила, чтобы вы в журнал внесли новую методику. Говорит, «для отчётности».
Феликс поднял глаза.
— Новую? Но это не методика, это... временное решение.
— Я передам, что вы так сказали, — ответила она нейтрально, но в её тоне мелькнула тень улыбки, — только вы осторожнее, доктор. У нас тут любят интересных людей.
Она ушла, оставив за собой запах дешёвых духов и лёгкое ощущение тревоги.
Феликс выдохнул.
«Интересных людей. Да, здесь интересные долго не живут. Слишком умных — тоже».
Он подошёл к окну. Снег падал густо, медленно, словно заполняя собой пространство между мирами. За стеклом внизу проходили санитары — двое, с тележкой, на которой звякали металлические подносы. Один из них, заметив Феликса, что-то шепнул другому, оба засмеялись коротко и странно, и тут же отвели взгляд.
«Вот и началось. Они уже шепчутся. Сначала — просто интерес, потом — вопросы, потом — отчёты. Всё повторяется, в любой эпохе».
Он вернулся к столу, снял инструменты из миски и стал протирать их стерильной тряпкой. Металл блестел так чисто, что в нём отражалось дрожание лампы и собственное лицо — усталое, потускневшее, с тенью на щеках.
Внезапно он заметил, что дверь в коридор приоткрыта. В щели мелькнула фигура — кто-то стоял, наблюдая. На секунду, не дольше, потом шаги, и тишина.
Феликс медленно положил инструмент на стол, вытер руки.
«Слежка. Уже не показалось. Теперь — официально. Значит, доклады уже идут».
Он посмотрел на свои пальцы — дрожали. Плотно закрыл дверь, снова подошёл к окну. Снег за окном стал гуще, фонари едва пробивались сквозь белую завесу. Всё выглядело так, словно мир за пределами кабинета растворялся.
— Ну что, Феликс, — прошептал он себе. — Хотел работать спокойно? Получай. Даже стерилизация здесь — преступление против системы.
Он сел в кресло, где обычно сидели пациенты. Кожа кресла была потрескавшаяся, холодная. Из-под лампы на него падал тусклый свет, отбрасывая на стену вытянутую, неестественную тень.
«Они думают, что я умничаю. Что я не из их круга. И, может быть, правы. Но если я перестану быть собой — что останется? Только страх. А страхом они и живут».
Он взял в руки щипцы, холодные, почти звенящие, и машинально стал рассматривать отражение своего лица в металлической поверхности.
«Инструмент и человек — одно и то же. Если не держать под контролем — заржавеет. Или сломается».
За дверью снова послышались шаги. Ольга Михайловна что-то говорила кому-то — вполголоса, тихо, как говорят о больных или подозреваемых.
Феликс медленно встал. Лампа мигнула, и в этом мигающем, дрожащем свете ему показалось, что стены кабинета дышат — будто больница сама следит за ним, оценивая, стоит ли терпеть ещё одного «интересного человека».
Он взял журнал, открыл на чистой странице и аккуратно записал:
"Метод стерилизации инструментов — экспериментальный. Эффективность подтверждена."
Поставил подпись.
«Пусть думают, что я просто аккуратный. Пусть думают, что я свой. Главное — не дать понять, что я другой».
Он закрыл журнал, потушил лампу и остался сидеть в темноте, слушая, как за окном падает снег — медленно, бесконечно, как время, у которого нет ни прошлого, ни будущего, только холодная тишина настоящего.
Глава 63
Утро тянулось медленно, холодно, будто само не спешило начинаться. Сквозь запотевшее окно, покрытое инеем, в кабинет проникал тусклый зимний свет, расплывающийся на стенах, облупленных и неровных, как старая кожа. Керосиновая лампа горела неровно, и её холодное, дрожащее пламя то и дело ослепляло, заставляя морщиться. Воздух был густ, пропитан йодом, антисептиком и сыростью от протекающей рамы.
Феликс медленно готовил инструменты. Движения были привычные, но осторожные, будто за каждым шагом скрывался наблюдатель. Он уже знал — наблюдатель действительно был. Кто-то из санитаров то и дело задерживался у двери, подолгу переговаривался с соседним кабинетом, будто невзначай.
«Проверяют. Смотрят, как я работаю. Может, записывают. Здесь даже воздух — отчётность».
Он налил в миску немного воды, добавил туда мелкий порошок — обычный школьный мел, растолчённый с растительным клеем. Масса стала густеть, приобретая консистенцию старинной зубной пасты. От неё пахло чем-то детским, почти мирным — как будто меловая пыль из школьного класса вернулась, чтобы напомнить, что есть время и до страха.
Дверь открылась — в проёме появилась Татьяна Андреевна. Маленькая, худенькая, с повязанным поверх головы шерстяным платком, она двигалась медленно, осторожно, как человек, знающий боль по имени.
— Проходите, Татьяна Андреевна, садитесь, — сказал Феликс мягко, показывая на кресло.
Она опустилась с тихим стоном, словно садилась не на кресло, а в память о прожитых годах.
— Опять мой зуб, доктор, — вздохнула она. — Он, видно, старее меня, а всё ноет, как совесть.
Феликс улыбнулся краешком губ.
— Совесть, Татьяна Андреевна, лечению не поддаётся. А вот зуб — попробуем.
Она хмыкнула, потом, когда он наклонился ближе, сказала вполголоса:
— Вы, доктор, всё делаете как-то… по-другому. Не как раньше. Тихо, не спеша. У нас тут врачи всё на бегу, а вы будто слушаете зуб, как сердце.
Феликс не ответил. Просто продолжал аккуратно накладывать импровизированную пасту, следя, как она схватывается, заполняя трещины.
«Если бы она знала… что это обычный клей, модернизированный на сто лет вперёд. Что я не врач из их времени, а ремесленник из будущего, играющий роль хирурга в музее страха».
Пахло мелом и йодом. Из коридора доносился скрип тележки, где-то хлопнула дверь.
Когда всё было закончено, Татьяна медленно распрямилась, будто прислушиваясь к себе. Потом вдруг выдохнула и зажала щёку рукой:
— Ох... не болит. Не болит совсем.
Она посмотрела на Феликса с тем искренним изумлением, которое бывает только у людей, не привыкших к добру.
— Спасибо вам, доктор. Вы волшебник.
Феликс опустил глаза.
— Нет, — тихо сказал он. — Просто повезло.
Но она покачала головой, всё ещё держа его за руку.
— Нет, нет... вы не такой, как другие. Вы чужой. Но хороший чужой. Только... деревья и птицы это чувствуют. Чужаков не любят. Уезжайте, пока можете.
