— Послушайте… — начал он, но Алексей уже отвернулся, налил себе чай.
— Не трудитесь. Мне всё ясно. Вы не просто чужой, Серебрянский. От вас горелым несёт. Как от тех, кого уже списали.
Феликс хотел возразить, но слова не шли. Лампа мигнула, и на миг его собственная тень легла поверх Алексеевой — две фигуры, одна дрожащая, другая неподвижная.
«Он боится, — понял Феликс. — Боится не меня, а того, что рядом со мной. Боится быть втянутым. Боится заразиться моей аномалией».
— Алексей, — наконец произнёс он хрипло. — Вы думаете, если я уйду, всё станет спокойно?
— Не думаю. Но хоть шанс будет.
Феликс встал, чувствуя, как под коленями подгибаются ноги.
— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю.
— Думайте быстрее. — Алексей не обернулся. — Здесь долго не думают.
Он вышел из кухни, чувствуя за спиной холодный взгляд. В коридоре пахло сырым деревом и керосином. Где-то плакал ребёнок, кто-то кашлял за стеной. Всё было по-прежнему — тот же дом, те же стены, тот же мир. Но теперь каждая тень казалась углом, из которого может выйти донос.
«Три дня…».
Феликс дошёл до своей комнаты, закрыл дверь, сел на кровать.
Он чувствовал, как в груди медленно поднимается волна отчаяния.
«Ультиматум. От соседа, который вчера ещё предлагал сахар. Вот она — логика этого времени. Люди не выживают, они предугадывают, кого схватят первым».
Он посмотрел в окно — снег валил густо, заполняя тьму. В отражении тусклой лампы ему показалось, что за его плечом кто-то стоит. Но когда он обернулся, там была лишь пустота.
Он опустил голову.
«Если они действительно следят… если Елена исчезла не просто так… значит, у меня и правда три дня. Только вопрос — на что?».
Тишина в комнате казалась звуком ожидания.
Глава 61
Снег валил крупными хлопьями, медленно, будто время само замедлило ход, чтобы не мешать чужому разговору. Двор был узкий, заваленный сугробами, обнесённый высоким, перекошенным забором. Свет единственного фонаря у стены падал неровно, пятнами, и между ними клубилась тьма — густая, вязкая, почти осязаемая.
Феликс вышел с ведром мусора, натянув на себя пальто, которое уже не держало тепло, — холод прожигал через ткань. Он шел не торопясь, стараясь не думать о последних словах Алексея. «Три дня… исчезни…» — эхом звенело в голове. Под ногами скрипел снег, скрип этот был единственным звуком в пустом дворе, пока вдруг не донёсся другой — короткий, глухой, человеческий.
Он остановился, прищурился. У забора, где фонарь не достаёт, стояли двое. Оба — неподвижные, словно вырезанные из тени. Один — Алексей. Второй — мужчина в длинном сером пальто, воротник поднят, лицо скрыто полумраком. Они говорили тихо, коротко, с той отточенной экономией, которая бывает у людей, привыкших к опасным разговорам.
Феликс замер за углом, прислушался. Слова долетали обрывками, прерывались порывами ветра и хрустом снега под его собственными ногами.
— …новенький слишком любопытный… — услышал он.
Эти три слова вонзились в него, как шило. Сердце замерло, потом забилось судорожно, громко, будто выдавало его присутствие.
«Новенький. Они обо мне. Господи, опять. Опять этот хищный механизм подозрений, в который втягивает всех».
Он хотел сделать шаг назад, но доска под ногой жалобно скрипнула. Алексей повернулся. В свете фонаря его лицо блеснуло холодом — ни удивления, ни смущения, только ровное, оценивающее спокойствие. Тот, другой, в сером, быстро, почти бесшумно, растворился в снежной тени.
Феликс почувствовал, как застывает, будто под льдом.
— Доктор, — произнёс Алексей тихо, ровно, без интонации. — Поздновато для прогулок.
Феликс выдавил улыбку.
— Да… мусор, знаете ли… пока не выкинешь, не уснёшь.
Алексей сделал шаг к нему. Снег заскрипел, тень от фонаря качнулась по забору, и казалось, будто за его спиной стоит ещё кто-то.
— А я думал, вы не из тех, кто любит выходить на улицу без нужды. Ночь, холод, да и люди нынче тревожные.
Феликс кивнул, глядя куда-то мимо.
— Да, времена такие… все насторожены.
— И правильно, — коротко ответил Алексей. — Настороженный человек живёт дольше.
Он посмотрел на ведро в руках Феликса, потом снова — прямо в глаза.
— Вас, доктор, не покидает любопытство. Даже когда не стоит.
Феликс почувствовал, как внутри всё холодеет.
— Просто совпадение, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я не хотел мешать.
— Конечно, — тихо сказал Алексей. — Случайности бывают. Но реже, чем кажется.
Он отвернулся, засунул руки в карманы.
— Ложитесь спать, доктор. Время позднее. Слишком позднее.
Феликс кивнул и, стараясь не ускорять шаг, пошёл к двери подъезда. Снег под ногами шуршал, и этот звук казался громче, чем дыхание. За спиной он чувствовал взгляд — не острый, не злой, просто внимательный, как у человека, который уже принял решение.
Входя в подъезд, он обернулся. Алексей стоял на прежнем месте, неподвижно, освещённый фонарём, как актёр на сцене, застигнутый светом в момент финальной реплики. Снег ложился ему на плечи, на волосы, таял, но он не шевелился.
«Он не угрожает. Он наблюдает. Или докладывает».
Дверь заскрипела, закрылась, и тьма двора осталась снаружи. Внутри пахло углём и старым деревом. Феликс прислонился к стене, чувствуя, как дрожат руки.
«Значит, у него есть связной. Или куратор. И он докладывает обо мне. Но кому? Власти? Подполью? Или... обоим сразу?»
Он вспомнил обрывок: «новенький слишком любопытный».
«Любопытный. Да, конечно. Так они и назовут. Не враг, не шпион — просто любопытный. А это, пожалуй, хуже. Любопытных не судят, их — убирают».
Он поднялся по лестнице, стараясь ступать тихо. На площадке у его двери дрожал слабый свет керосиновой лампы. Из кухни доносился гулкий тик старых часов. Всё выглядело мирно, но в этой мирности чувствовалась ловушка — как в застывшем кадре перед катастрофой.
Феликс остановился у двери, приложил руку к сердцу. Оно билось быстро, сбивчиво, будто хотело предупредить его: назад, ещё не поздно.
«Двойная игра. Он пугает меня, но сам кого-то боится. Возможно, его держат за горло, как всех. Возможно, он пытается меня спасти — или сдать, чтобы спасти себя. Но в этом мире это одно и то же».
Он вошёл в комнату, закрылся на задвижку, сел у окна.
Снаружи по стеклу медленно скользил снег, и в отражении тусклого света ему показалось, что за окном кто-то стоит — неподвижный, в пальто, с поднятым воротником. Он моргнул, и видение исчезло.
Феликс опустил голову.
«Если Алексей играет двойную игру — значит, я уже фигура. Даже если не знаю правил».
Он погасил лампу и остался сидеть в темноте, слушая, как скрипит дом, как в коридоре кто-то шепчет, как снаружи падает снег. Всё вокруг было тихо, но эта тишина звучала так, будто сама наблюдала за ним.
Глава 62
День клонился к полудню, но свет в кабинете был таким же тусклым, как ранним утром. Керосиновая лампа дрожала, отбрасывая по стенам зыбкие, будто живые, тени — они ползли по выцветшим схемам зубов, по углам, по окну, где иней расползался тонкими узорами, похожими на старые анатомические рисунки сосудов. Воздух был густ от запаха антисептика и йода, в нём чувствовалась больничная усталость — терпкая, как металлический привкус во рту после новокаина.
Феликс стоял у стола, в халате, который уже утратил белизну и стал серым от бесконечных стирок. Перед ним — миска с кипятком, в которой клубился пар, и тонкая полоска соды, растворяясь, давала слабый, почти химический запах. Он сосредоточенно помешивал раствор металлической ложкой, следя, как поверхность воды мерцает, будто живая.
«Всё то же, что и в лаборатории, только сто лет назад, — подумал он. — Вода, сода, кипячение — вот и вся стерильность. Ни автоклава, ни ультразвука. Всё на вере и осторожности».
Он аккуратно опустил щипцы в кипяток, услышал тихий, почти музыкальный звук металла, соприкоснувшегося с горячей жидкостью.
