— Откуда будешь сам? — здоровяк унял-таки так и летавшее с рёвом бревно и поставил его на попа́. Так, что только гул по площади прошёл.
— Просто так прохожий, на тебя похожий, — хитро и чуть напевно отозвался Корбут не сильно известной присказкой лихих людей. — Я по торжищу хожу, в торбу хлебушек ложу́.
— «Ложить» неправильно, правильно — «класть»! — оскалился гигант так, будто узрел давно потерянного и вдруг найденного на чужбине любимого младшего брата. И ответную часть присказки он знал, гляди-ка. Пожил дядя вволю, видимо, опытный. Пригодиться может.
— Ты чего хоть взъелся-то на убогих? Или на них вина какая, сами пристали? Тогда погоди, тоже веточку сорву да рядом встану, так отмахиваться сподручнее будет! — разведчик положил руку на стоявший рядом резной трёхметровый столбик другого навеса. Толпа брызнула в разные стороны с воем и визгом.
— Да ни Боже мой, куда им, доходягам, приставать к добру молодцу? — ухарски подбоченился великан. — Торопливые просто чересчур. Сказал я корчмарю: завтра деньги будут. А он не верит, воротит рыло и за брагой не бежит!
— Про завтра-то, поди, третий день уж говоришь? — понимающе кивнул Корбут, неторопливо подходя к здоровяку. Пахло от того хмельным не то, чтобы уж прям очень сильно, в самую плепорцию, как князь-батюшка говорил.
— Второй только, — ухмыльнулся тот, показав сколотый наполовину передний правый верхний клык.
— Дикари, дураки дурацкие. Не могли неделю потерпеть, казано ж по-людски: завтра! Эй, сироты! Кто тут другу моему угоститься пожадничал⁈ — крикнул разведчик, оглядывая притихших мадьяров, что стояли на вполне почтительном расстоянии.
— Он всю брагу выхлебал за два дня, нету у меня больше! — тут же вылез чернявый толстяк с пухлыми губами, редкой бородёнкой и рыхлым белым лицом.
— Ты у этого, что ли, столовался? Лучше корчмы не мог найти? — презрительно оглядев брюнета, спросил у нового знакомца старшина разведчиков.
— Ну, обносился малость, куда ноги привели — там и сел. У этого хоть лавки крепкие. И брага тоже, — смущённо ответил громадный мужик, поправляя на себе распахнутый армяк.
— А у меня как раз удача выпала. Довелось под Солнышком погулять вволю, хлебушка в торбочку набрать. И позвенеть в мошне есть чем, — Корбут ткнул большим пальцем за плечо, где на утреннем небе ещё проглядывала исчезающая Луна. Волчье Солнышко. Здоровяк проследил направление и кивнул понимающе, чуть ухмыльнувшись.
— Эй, народ честной, гости да хозяева! Друга давнишнего встретил я, праздник на душе, имею желание поесть от пуза и выпить крепко! Где тут кабак наипервейший, чтоб нам с Васькой не зазорно было посетить? — рука его потянулась за спину, чтоб обнять «друга». Но хорошо, если до середины спины тому достала, уж больно крупный был.
— Петька, пропащая душа! Сто лет, сто зим! Не признал тебя спервоначалу-то! — подключился «Васька» моментально, облапив Корбута по-медвежьи.
— Если изволят господари мои откушать — к себе зову. Имею вепревину свежайшую, рыбки жареной дам, и медовуха имеется, — оттёр чернявого светло-русый мужик в кафтане, что едва не лопался на нём. Был он с окладистой рыжеватой бородой, остриженной коротко, по местной моде, а когда стянул богатую меховую шапку, явил плешь во всю голову, которую длинные, маслом намазанные волосы обрамляли, как высокая крапива — сухой пень.
— Вот это разговор, вежливо и с пониманием. Держи, добрый хозяин! — Корбут кинул в пухлые руки шустрого кабатчика кошель, куда тот мгновенно сунул конопатый курносый нос пуговкой. И враз расплылся в широченной довольной улыбке, будто тоже любимого родственника встретил. — Ты, дядя, вон тому губатому за брагу отсчитай сколь положено, да летуну, что об амбар стукнулся ненароком, на лекаря дай, пока он ещё, кажется, дышит.
— В лучшем виде исполню, добрый господарь! — кивнул тот. — Андраш, Иштван!
К нему подскочили два крепких парня, похожих на сыновей или племянников, только волосом темнее. Он затараторил что-то на местном, выделив каждому по нескольку серебряных монет. Которые доставал из своего кошеля, богато вышитого и яркого. Невзрачный же Корбутов кожаный мешочек будто испарился в его руках. Хотя в нём серебра-то и не было.
— Ну, за встречу нечаянную друзей старинных на чужбине! — прогремел на всю корчму великан.
Народу за ними увязялось прилично, пожрать-выпить на дармощинку всегда охотников находилось в избытке, в любом городе мира и в любом времени, наверное.
Корбут дождался, пока громила выхлебает ковш медовухи, в котором, пожалуй, можно было свободно помыть ребёнка, и протянул ему хитрую сплюснутую фляжечку, какими снабдили всех нетопырей перед выходом, предусмотрительно глотнув первым. Здоровяк презрительно посмотрел на невеликих размеров ёмкость, открыл, понюхал. Вскинул брови на лоб и утёр выступившие слёзы. И всосал всеславовку на девяти травах.
— Ох, сильна, зараза! — сипло выдохнул он, когда научился дышать заново. — Уважил, Петя, от души!
— Кушай на здоровье, Васятка, наедай шею, — в тон ему отозвался Корбут. И оба рассмеялись, вполне довольные и жизнью, и собой
«Васька» оказался Данилой, родом был из-под Дорогобужа, с земель древлянских. Ну, это и по фигуре было понятно сразу. С, как говорится, группой неустановленных лиц прогуливались они по берегам Днестра и Прута, и вот в эту зиму догулялись и до Дуная, осев в Эстергоме. И из трёх дюжин ребяток осталось всего пятеро, да и те, устав буянить, нашли себе каждый по сговорчивой венгерочке под тёплым хлебосольным кровом. Того, что удалось скопить каждому лихому бродяге, с запасом хватило и на дом, и на скотину, и на подарки новым родственникам. И только Данька-медведь никак не желал остепениться. Родни у него не было, тяги к семейной жизни — тоже. Потому он просто пропивал добычу, хмельным гоня от себя тягостные мысли о том, что делать и как жить дальше.
— А ты, Корбут, мыслю, княжий человек, да не из простых. Не в Изяславовой ли дружине ходил? — всеславовка, удобно устроившись на венгерской медовухе, сработала сывороткой правды и коммуникации с медведем помогала очень.
— Мой князь, Даня, Изяслава с Киева пинками выгнал. Ярославич побежал племяннику жены жаловаться, обещал пригнать ляхов толпу, чтоб они до самого Днепра дорожку ему проложили, — негромко сообщил полочанин.
— Плохо, — посмурнел разом здоровяк. — весной пойдут, посевы вытопчут, хлеба не будет. Я помню, малым был, проходили нашим краем. Мы тогда к весне со всех деревьев кору пожрали. Ну, кто в землю не лёг…
— Ходилка у них не отросла против князя-батюшки, — уверенно ответил Корбут. — Про Всеслава Полоцкого слыхал?
— Про Чародея-то? Разное люди говорят, — насторожился Данила. Хмельной-хмельной, а голова работает.
— Про него. С половцами замирился, теперь уж, поди, и с дядьками, что Изяславу в рот глядели, тоже. Утрутся кровушкой ляхи, помяни моё слово.
— А ты тут по его слову и делу? — неприметно оглядевшись, тихо спросил здоровяк. И тут же пояснил: — Нет, ты сам гляди, чего говорить, а чего не стоит. Я человек случайный, нынче есть, завтра нет, а могу и подсылом чьим-то оказаться. Дело понятное.
— Не всё могу говорить, Дань, но кое-что расскажу. А то гляди, айда с нами домой? Вместе дорога короче, а нам лишний рот не в тягость, даже такой здоровый, как твой. Таким только мёд и хлестать. Кста-а-ати, — и Корбут потянулся к жбану.
— А чего бы и не рвануть? Нагостился я, повидал мир. Да всё одно думаю, что краше наших баб, древлянских, нету нигде, — утерев усы, задумчиво и мечтательно протянул Данила.
У полочанина насчёт крепких и статных урожениц Искоростеня, Вручия и Турова было своё мнение, от Данилиного резко отличавшееся. Но на то оно и своё, чтоб при себе держать.
А потом случилось чудо.
Высыпав на улицу, где уже вполне вечерело, сытые, хмельные и донельзя довольные жизнью «Васька и Петька» встретили Митьку. Митяй, старинный друг Данилы, оказался одним из сопровождавших по улице конную процессию, в середине которой хмурился по сторонам, сидя в богато украшенном седле на дивной красоты коне высокий крепкий юноша. Каштановые волосы его развевал ветер, а карие глаза осматривали площадь и улицы холодно, цепко.
