Феликс кивнул, не в силах соврать.
— Так вот, — Борис выпрямился. — Это не инспектор. Это мясник. Только вместо ножа — бумага. Он тебе улыбнулся? Поздравляю. Он уже тебя отметил. Завтра — вызов в НКВД, потом — автобиография, потом... тишина.
Он развёл руками.
— И всё.
Феликс прошёлся по комнате, пытаясь отдышаться.
— Подожди... ты уверен? Может, это просто проверка. Они действительно могут заинтересоваться... методикой...
— Методикой?! — Борис усмехнулся, коротко, зло. — Здесь интересуются только одним — кто ты и зачем. Всё остальное — предлог.
Он подошёл ближе, почти нависая.
— Я не дам им тебя, понял? Но и сам здесь больше не останусь. Если останешься — погибнешь. И меня заодно потянешь. У нас три часа, не больше.
Феликс сел на кровать. Лампа мигнула, свет дрогнул, будто подтверждая его внутреннюю дрожь.
«Три часа… побег… Финляндия. А потом? Там ведь я никто. Без документов, без прошлого, без будущего. Хотя здесь — то же самое».
— Борис, — сказал он наконец, с трудом находя слова. — Это безумие. Если нас поймают — расстрел.
— Если останемся — тоже расстрел, — ответил тот спокойно. — Просто чуть позже.
Он сунул ему в руки шарф, потом старый бушлат.
— Не философствуй, доктор. У тебя есть мозги, но они слишком громкие. Здесь это опасно.
Он нагнулся, заглянул под кровать, на секунду задержался.
— И не вздумай оставлять здесь свои бумаги. Или то, что прячешь под полом.
Феликс замер.
— Ты... откуда знаешь?
— Я не дурак, — сухо ответил Борис. — И не первый день живу в этом муравейнике. Всё слышно, всё видно. Михаил — тоже не промах. Ты ему не нравишься. Он шепчется с людьми из конторы.
Феликс ощутил, как внутри всё сжалось.
«Вот оно. Круг замкнулся. Михаил, Орлов, фотография — всё сплелось. Любое движение — след, любое слово — повод».
Борис посмотрел на него — впервые мягко.
— Послушай, я понимаю. Тебе страшно. Мне тоже. Но иногда страх — это и есть компас. Он показывает, куда не надо идти. А ты всё время идёшь прямо в бурю.
Он вздохнул, посмотрел на окно, где снег, падая, шевелил слабые отблески света.
— У нас будет время отдохнуть там, за границей. Может, начнёшь всё сначала. Врачи там нужны. Любые. Хоть с дипломом, хоть без.
Он попытался улыбнуться.
— Бери свой зубной порошок, — сказал тихо. — Говорят, в Финляндии он в дефиците.
Улыбка вышла искривлённой, почти болезненной.
Феликс посмотрел на него — на эту иронию, которой Борис прикрывал страх, отчаяние, веру в то, что побег возможен.
«Он хочет спасти меня, но ведь и сам идёт на смерть. Ради чего? Ради того, кого не понимает до конца?»
— Борис, — сказал он наконец, тихо, — ты не должен...
— Должен, — перебил тот. — Потому что я человек живой. А здесь живыми долго не живут.
Он застегнул мешок, натянул воротник.
— Я жду тебя у задней двери через полчаса. Если не придёшь — считай, мы не знакомы.
Он уже собирался выйти, но обернулся, задержав взгляд на Феликсе.
— Третьего не дано, — сказал он глухо. — Или мы уходим, или нас стирают.
Дверь закрылась.
Феликс остался один. В комнате снова было тихо, только лампа потрескивала, и снег за окном падал всё гуще. Он медленно подошёл к столу, опустился на стул. Под пальцами — шероховатость дерева, холод металла.
Он наклонился, приподнял половицу. Фотография была там — в тени, как немой упрёк. Лица на снимке смотрели в никуда, но один из них, слишком похожий на него, будто спрашивал: «Что ты выберешь?»
Феликс провёл рукой по лицу, закрыл глаза.
«Бежать или ждать? В будущем я бы знал, что делать. А здесь... здесь любое решение — ошибка».
Он снова услышал голос Бориса: «Третьего не дано».
Лампа мигнула, свет на мгновение выхватил из тьмы его силуэт — человека, сидящего на краю своей эпохи. Потом пламя угасло, и в комнате остались только холод, тьма и гул собственного сердца, отбивающего счёт до рассвета.
Герман Маркевич
Близнец
Глава 1.1. Обратный ход. Сектор 19
Порыв ветра хлестнул по лицу, будто невидимая рука швырнула охапку ледяной пыли — так, что дыхание перехватило, а скулы свело от холода. Агент, съежившись у стены покосившегося, почерневшего от времени сарая, вытащил из внутреннего кармана потёртые серебряные часы. Тусклый зелёный свет дрожал на мутном стекле, иглы-стрелки подрагивали, будто тоже мёрзли. Безмолвная, колючая ночь вползала в механизм, и от этого казалось, что ход часов замедляется. 00:47.
Он бережно записал время в потрёпанный блокнот, развернув страницу на весу — пальцы едва слушались, чернила ложились толстыми прожилками, тут же густея и налипая на перо от пронизывающего мороза.
Откуда-то из-за дома вырвался короткий, рваный женский крик — будто кто-то резко сжал горло невидимой рукой, и звук тут же осёкся, оборвавшись на полуслове. В ушах застыло это эхо, а потом — плотная, вязкая тишина, нарушаемая только едва слышным потрескиванием керосиновой лампы за окном, затянутым морозной коркой.
Агент поднял голову, вглядываясь в вязкую темноту, где над крышей одинокая звезда сверлила небо слепящим лучом.
Он выдохнул и тихо произнёс:
— Зафиксировать момент. Двойное рождение. Пересечение потоков. Сектор девятнадцать, координаты уточнить утром.
Шёпот растаял в ледяном воздухе, затерявшись где-то между обледеневшими досками и сырым, хрустящим под сапогами настом. Агент стоял, прижавшись плечом к заиндевевшей стене, чувствуя, как дыхание обжигает губы, а в носу щекочет инеем.
В руке дрогнули карманные часы. Хрупкий металл отозвался в пальцах тонкой дрожью, словно где-то в глубине механизма вздохнул маленький, испуганный зверёк. Стрелки судорожно дёрнулись — остановились на одну, жуткую секунду, а потом неестественно, медленно, поползли назад, выгибая свой ход против привычной линии. Агент замер, застыв, будто его самого кто-то невидимый держал за плечи, не давая пошевелиться.
Секунды, густые и липкие, текли вспять, и было странное ощущение — будто время, как рваная плёнка, перематывают чьи-то невидимые, осторожные руки. Агент стиснул пальцы, с такой силой, что побелели костяшки, будто надеялся удержать ускользающее время одной лишь волей. Но механизм упрямо не слушался: стрелки, неумолимые, упрямо катились в прошлое, и в этом обратном движении был какой-то безмолвный ужас.
— Не может быть... — выдохнул он и наклонился ближе к циферблату. — Не сейчас. Не здесь.
Из темноты послышался тихий треск снега. Кто-то стоял у него за спиной. Агент не обернулся — просто застыл, прислушиваясь.
— Ты тоже это видишь? — произнёс мужской голос.
— Не вмешивайся, — холодно ответил агент, не поворачивая головы. — Наблюдение веду я.
— Часы... — второй голос приблизился. — Они пошли обратно. Значит, подтверждение есть?
— Есть, — коротко сказал агент. — Но рано делать выводы. Возможно, просто наложение временных каналов.
— Или кто-то вмешался.
— Не твоего уровня анализ.
Второй мужчина усмехнулся, шагнул ближе. Его силуэт обозначился в тусклом отсвете снега. Плащ, старый, с прорехами на подоле, на рукаве знак — три пересекающихся линии, символ наблюдателей низшего ранга.
— Слушай, — сказал он, — я стою тут, как идиот, три часа в мороз, и ты мне опять говоришь «не твоего уровня»?
— Твоё присутствие уже нарушение протокола, — спокойно произнёс агент. — У тебя не было допуска на полевое наблюдение.
— А у тебя, значит, был? — раздражённо бросил тот. — Кто тебя сюда направил, а? Кто дал разрешение фиксировать без сигнала Центра?
Агент резко обернулся. На секунду свет от звезды попал на его лицо — мёртвенно-бледное, с впалыми щеками и холодным блеском в глазах.
— Центр не вмешивается в такие дела, — тихо сказал он. — Когда время идёт вспять, ни один протокол не имеет значения.
Второй на мгновение замолчал, потом хрипло засмеялся:
