— Вот, — торжествующе сказал Птица, подняв мешочек повыше, чтобы все видели. — Вот оно, чёртова счастье! Что это у тебя? — он сжал мешочек в руке, сдавил, встряхнул.
— Отдай, — глухо сказал Димитрий, вытягивая к нему ладонь.
— Земля, что ли? — Птица потрогал мешочек, сморщил нос. — Мусор какой-то… Ты вот это таскаешь с собой?
— Отдай, — повторил Димитрий, чуть громче, но без злости.
— А если не отдам? — усмехнулся Птица, чуть раскачивая мешочек перед его лицом. — Что сделаешь, а?
— Ничего, — спокойно, почти безразлично ответил Димитрий. — Просто отдай.
В этот момент в дверях громко кашлянул воспитатель. Шепот сразу стих, тени застыли, а Птица медленно отпустил ладанку, будто боялся, что если сделает лишнее движение — случится что-то не то.
— Что там опять? — голос воспитателя был глухой, усталый, раздражённый, будто его каждую ночь будили одной и той же бессмысленной суетой. — Кому тут спать мешают?
— Да ничего, — быстро откликнулся Птица, почти подбрасывая ладанку обратно Димитрию за пазуху. — Игрались просто...
— Ещё раз такое — по шее получите оба, — буркнул воспитатель и пошёл дальше, каблуки застучали по полу, затихли где-то у двери.
Как только шаги исчезли, Птица наклонился ближе, дыхание у него было горячее, чуть нервное:
— Ты странный, понял? Вот просто... странный. Как будто не живой вообще.
— А ты — как все, — ответил Димитрий спокойно, без укола, будто говорил очевидное.
Птица хотел что-то добавить, даже приоткрыл рот, но передумал, только шумно вздохнул и полез обратно наверх, устраиваясь, как большой, ворочаясь, чтобы казаться смелее.
Димитрий остался лежать на боку, слушая, как по комнате снова растекается тишина — вязкая, ночная, из тех, что давит на грудь, будто кто-то сел рядом и не уходит. Был слышен только скрип кроватей, негромкое дыхание, иногда — кашель в дальнем углу.
Он коснулся ладанки под рубашкой. Мешочек был тёплым — но не от тела, не от ладони, а изнутри, словно хранил в себе кусочек чего-то живого, спрятанного для него одного. На миг ему даже показалось, что пальцы будто слегка пощипывает, как если бы он держал уголь, только не горячий, а какой-то необычный, тревожный.
Вдруг — короткий, почти режущий нос запах: тяжёлый, сладкий, чужой, как духи, которыми пахнут взрослые женщины в кино или на вокзале. Потом — смех, звонкий, совсем не детский, будто раздался где-то за стеной, и тотчас пропал.
Он вздрогнул, резко открыл глаза. Всё то же — комната, дети, бледный свет лампы, тени на стенах. Лампа чуть дрожала, будто её только что задели.
«Это сон, — подумал он. — Сон и всё».
Но сердце стучало быстро, в груди поднималась тревога, знакомая и глухая.
Он снова прижался щекой к ледяной, шероховатой стене, почувствовал, как вся дрожь уходит в этот холод. Сжал мешочек так, что костяшки побелели, упрямо, по-детски.
За стеной, где тянуло сквозняком, снова, будто издалека, прошёл тот самый смех, а за ним — шёпот, странный, протяжный, будто кто-то нежно звал его по имени.
— Дмитрий... — прошелестело в темноте, едва слышно, на самой грани воображения.
Он не понял, было ли это снаружи — или внутри его головы.
— Не так, — выдохнул он еле слышно, одними губами. — Я — Димитрий.
Но тьма не ответила. Только стены, как глубокие старые колодцы, загудели низко, глухо — не словами, а присутствием. Так шумит земля, если к ней прижаться ухом: не голосами, а чем-то древним, пульсирующим, как будто само здание слушает, но не отвечает.
Медленно, будто издалека, по проходу снова прошёл воспитатель. Его шаги глухо стучали по дощатому полу. Он бросил короткий взгляд на койку у стены, где Димитрий лежал, не моргая.
— Что, не спишь? — спросил хрипло, почти без интереса.
— Нет, — ответил мальчик, не поворачиваясь.
— Завтра всё равно вставать. Уроки, уборка, зарядка...
— Знаю, — тихо.
— Ну и ладно, — буркнул тот, помолчал ещё секунду, вздохнул и пошёл дальше. Где-то щёлкнул выключатель.
Лампа дрогнула и окончательно погасла. Осталась только тьма — густая, липкая, без света даже в углах.
Димитрий лежал неподвижно, не дыша слишком громко, будто боялся потревожить что-то, что уже не спит. Он слушал, как один за другим исчезают звуки: шаги воспитателя, шорох одеял, редкий кашель. Всё растворилось. Осталась только темнота и жжение — тонкое, настойчивое. Ладанка у груди будто стала горячей, пульсировала, как живое, будто в ней билось маленькое сердце.
И вдруг ему показалось — где-то, очень далеко, по ту сторону стены, где нет ни коек, ни холодных полов, кто-то смеётся. Тем же смехом. Звонким. Лёгким. Счастливым.
Смеётся и живёт другую жизнь — не в этом бараке, не среди серых лиц и мокрых стен, а в тёплом, ярком мире. Где никто не зовёт тебя чужим именем. Где ты не ждёшь всю ночь, прижав к груди кусочек земли, чтобы не забыть, кто ты есть.
Мир, к которому он не может прикоснуться. Мир, которого, быть может, никогда и не было — кроме как в его памяти.
Глава 2.9 Случай с воробьём
Снег предательски скрипел под сапогами Димитрия, цепляясь за подошвы ледяными крупинками — будто хотел удержать его на месте, не пускать дальше. Мороз стоял из той породы, что впивается в щеки и нос, леденит дыхание, словно крошечными иголками пытается убедиться — кровь ли еще течет под кожей, или уж нет. Воздух был тугой, почти осязаемый, звенящий, как туго натянутая струна; казалось, стоит чуть громче вдохнуть — и он зазвенит, оглушит этим леденящим звоном. Над головой нависло низкое, тяжелое небо, серое и плотное, словно мокрое одеяло, натянутое от стены до стены мира.
Во дворе царила такая тишина, что слышался даже ленивый треск далекой коры под чьими-то чужими ногами, но тут лишь редкий протяжный визг железа — скрипели ворота, да доносился глухой, как будто уставший, лай собаки за забором.
Димитрий шагал медленно, стараясь не нарушить этой зыбкой тишины, и вот подошел к углу — там, у самой земли, под кустом, закованным в прозрачный хрусталь инея, лежала какая-то неясная кучка. В первое мгновение ему показалось, что это просто забытый кем-то грязный лоскут, выброшенный и никому не нужный, но вдруг в этой кучке что-то вздрогнуло — еле заметное, крохотное движение, как дрожь, пробежавшая по спине.
— Эй… — сказал он тихо. — Тихо, не бойся.
Димитрий осторожно присел, будто опасаясь спугнуть зыбкую тень, зависшую над этим крошечным существом. Перед ним, прямо в промёрзшем кусте, лежал воробей — серый, невзрачный, точно кусочек зимнего неба, забытый кем-то на снегу. Перья у птицы слиплись от инея, на крыле поблёскивали крохотные ледяные кристаллы. Воробей лежал боком, жалобно пригнувшись к земле: крыло, будто надломленное, неестественно поджато, лапка вывернута под странным, болезненным углом, словно чужая.
Глаза у птицы были прикрыты — не до конца, как у того, кто то ли спит, то ли не решается проснуться. Сквозь полуопущенные веки светился крошечный блеклый блик — тусклый, как зимнее солнце сквозь туман.
Димитрий, затаив дыхание, медленно снял варежку — шерсть заскрипела по пальцам, на секунду обнажив их перед злым морозом. Он дотронулся до лапки, осторожно, почти с благоговейным страхом, словно боялся нарушить хрупкое равновесие между жизнью и забвением. Лапка оказалась тёплой, под подушечками пальцев ощутился слабый, едва уловимый жар — тонкий, как ниточка, связывающая птицу с этим миром. Ещё живой.
— Тише, — повторил он и оглянулся, но во дворе никого не было.
Он не стал больше оглядываться по сторонам — опустился прямо на снег, не думая о ледяном холоде, мгновенно пробирающем сквозь штаны, будто кто-то высыпал ему под ноги россыпь гвоздей. Варежку Димитрий торопливо сунул под себя, чтобы хоть чуть-чуть отсечь ледяное дыхание земли. Снег тут же начал таять под ним, превращаясь в сырое пятно.
Подняв взгляд, он заметил у забора тонкую палочку — сухую, легкую, почти невесомую. Потянулся, взял её, и, вновь переведя дыхание, аккуратно поддел ею крохотную птичью лапку. Действовал неспешно, осторожно, как бывает только у детей, которые боятся сделать больно, но не могут пройти мимо. Пальцы, немного дрожащие от холода и волнения, вдруг стали необычно точными, ловкими, будто за него работала неведомая взрослая память. Словно бы где-то там, в глубине, уже был заложен этот навык — выпрямлять, беречь, лечить. Палочка подчинялась, слушалась, и вот уже лапка, нелепо завернутая под странным углом, начала медленно возвращаться к привычному положению.
