Димитрий затаил дыхание, слушая себя изнутри. И вдруг — в этой тишине, в неподвижности воздуха — проскользнул чужой звук. Такой тихий, будто издалека кто-то зачерпнул воды и плеснул, но не здесь, не на полу, а будто внутри, в глубине самого себя. За ним послышался смех — женский, лёгкий, звонкий, как бывает только во снах или в жизни, которой здесь нет. Смех перекатился по комнате и затих, оставив дрожь в воздухе.
Димитрий приподнялся на локтях, напряжённо вслушиваясь — не понимая сразу, спит ли он или всё происходит наяву.
— Кто? — прошептал он, но сразу понял, что никто не ответит.
Смех повторился — теперь ближе, почти у самого уха. Он был неуловимый, искристый, но отчётливый, будто стеклянные шарики перекатывались по полу. С этим смехом вместе, неожиданно, в спальню просочился запах — густой, навязчивый, сладкий и совсем чужой этим стенам. Он напоминал те духи, которыми пахло в кино, когда показывали бал: что-то липкое, тяжёлое, от чего щекотало в носу, хотелось отвернуться, но было невозможно — слишком маняще, слишком сильно пахло жизнью вне интерната.
Димитрий крепко зажмурился, стараясь отгородиться, но в голове тут же, как вспышка, загорелись картинки. Словно вырвало из реальности и бросило в другое место: огни, золотистые, дрожащие, то размытые, то резкие, отражались в высоких, лакированных зеркалах; повсюду мелькали лица, какие-то незнакомые голоса сливались в гул. Всё переливалось и искрилось, пока не закружилось в голове.
И вдруг — резкий плеск. Будто кто-то невидимый ступил босыми ногами в воду; тяжёлые шаги перекатывались, разливались внутри него глухим эхом, отдавались под рёбрами упругой, вязкой волной. Казалось, шаги становятся всё ближе, а сам он — не может двинуться с места, только слушает, как эта вода колышется где-то в глубине его груди.
«Это не моё, — подумал он. — Это не здесь».
Ладанка вдруг обожгла кожу. Он схватился за неё.
— Перестань, — сказал он вслух, будто ей. — Перестань.
Запах становился всё гуще, наваливался липкой, медовой волной, забивал дыхание, будто кто-то вылил прямо в лицо дорогое, терпкое облако. Глаза защипало, но и зажмурившись, Димитрий не мог прогнать ни запах, ни то, что теперь видел — не глазами, а как-то изнутри, через чужую память, как сквозь прозрачную кожу.
Комната, залитая золотистым, живым светом, казалась широкой, слишком большой, чтобы быть настоящей. По стенам ползали отблески от ламп, отражались в огромном зеркале, везде звенел звон бокалов, смех взрослых, которых он никогда не знал — свободный, раскатистый, весёлый до слёз. На длинном столе темнело вино, рядом стояли вазочки с фруктами, стекло горело рубином.
По паркету тонкой плёнкой разливалась вода, она блестела, как жидкое серебро. Кто-то поскользнулся, упал, громко засмеялся, зашлёпал ладонями по лужице, а вокруг поднялся радостный шум. Женщина в жемчужном ожерелье, лицо в полутени, рассыпала капли из бокала, брызгала вином, как ребёнок — вокруг заливались смехом.
Мужчина в военной форме — шинель сидела на нём, как в кино — поднимал тост, его голос гремел над всеми, даже над музыкой, и Димитрий чувствовал, как каждое слово отзывается в груди.
Димитрий закрыл лицо руками.
«Хватит. Это не я».
Он слышал себя дышащим, быстро, неровно. В груди стучало. Он снова лёг, прижался к стене, будто хотел спрятаться в ней.
— Мама… — сказал он тихо.
Слово вырвалось само. Как будто чужое, но нужное.
Ладанка под его рукой перестала жечь. Стало тихо. Смех исчез. Только издалека донёсся короткий звон — как удар ложечки о стекло. Потом ничего.
Он лежал, не двигаясь. Дышал ровно, боясь спугнуть тишину.
А в другой комнате, за много километров отсюда, в больнице на окраине города, женщина с бледным лицом открыла глаза. Руки её дрожали, губы едва шевельнулись.
— Димитрий…
Медсестра, сидевшая у койки, не расслышала. Только отметила — дыхание стало слабее. Женщина посмотрела куда-то в потолок, будто туда, где трещины — как дороги.
— Мама… — сказал он снова, почти беззвучно.
И на миг ему показалось, что воздух возле окна дрогнул, будто кто-то встал там.
Он поднял голову. В лунном пятне на стене было движение — лёгкое, как тень руки.
— Кто там? — спросил он шёпотом.
Тишина. Только кто-то тихо перевернулся на соседней койке, посопел.
Он снова лёг. Прижал ладанку к губам.
«Она здесь. Я знаю. Она что-то сказала».
Запах всё ещё держался в воздухе — всё те же духи, теперь почти призрачные, будто растворялись где-то у самого потолка, смешивались с горькой полынью и тяжёлой сыростью простыни. Стало трудно различить, где заканчивается воспоминание и начинается ночь. Холод в комнате вдруг показался сильнее, отчётливее, как будто всё это только подчеркнуло промозглую реальность — запахи уходили, а вместе с ними улетучивалась и вся яркая, чужая жизнь.
Где-то за окном с глухим хлопком закрылась калитка — звук был короткий, тревожный, будто кто-то вернулся слишком поздно. За калиткой сразу сорвался с места ветер, просвистел между щелями в досках, выхватил с собой обрывок ночного холода и уронил его в траву.
Димитрий лежал, не двигаясь, прислушивался, как будто всё ещё ждал — надеялся, что услышит тот смех, запах, голос, но только комната всё сильнее тонула в темноте. Звуки становились неразличимыми, размывались, будто по ним прошлись мокрой кистью.
Он слушал очень долго, пока не провалился обратно, в зыбкое, мутное состояние между сном и явью, где всё становится возможным, а память путается с реальностью.
И уже почти на самом краю сна, когда казалось, что вот-вот исчезнет и этот мир, ему послышалось:
— Димитрий… прости…
Он не понял, чей был голос — женский, слабый, уставший. Или собственный, возвращённый эхом изнутри.
Он не проснулся. Только крепче прижал к груди ладанку.
Она снова стала холодной.
Глава 2.11. Разговор
Коридор тянулся длинной ледяной кишкой, уходя в полумрак, будто его вырезали прямо из хрустящего, прозрачного утра, когда всё вокруг ещё не проснулось и будто бы опасается дышать лишний раз. Стены — серые, с пузырящимися пятнами старой краски, — казались чуть влажными, как бывает зимой, когда холод сочится изнутри, просачивается сквозь бетон.
Лампа под потолком то загоралась, то гасла, мигая неуверенно, как старое окно в ненастье. В её жёлтом дрожащем свете тени скользили по стенам, вздрагивали, исчезали, появлялись снова — и казалось, что воздух в коридоре дрожит вместе с лампой, хотя сквозняков здесь не было уже много зим подряд.
Половицы отвечали на каждый шаг — глухо, натужно, с упрямым скрипом, будто им всё это надоело, будто каждое утро они терпят одно и то же, и устали ещё больше, чем люди. Воспитатель шагал быстро, не оглядываясь: руки глубоко запихнуты в карманы шинели, плечи чуть приподняты. Казался чужим, почти хищным — от него пахло холодом улицы и крепким табаком.
Он почти прошёл мимо, прежде чем заметил уборщицу. Она стояла, прижавшись к стене, в сером выцветшем халате, уронив голову, будто стыдилась своего присутствия. Швабра была подперта подмышкой, щётка упиралась в пол, а сама женщина смотрела не на него, не на коридор — в свои старые тени, туда, где пол собирал капли воды и следы чужих ботинок.
— Опять свет мигает, — буркнул он, не сбавляя шага, голос глухой, как раскат грома вдалеке. — Проводку бы починить, а не возиться с этими тряпками по утрам.
Уборщица медленно подняла голову, тень от швабры падала ей на лицо, делая его ещё бледнее. Она ответила негромко, почти шёпотом, словно боялась разбудить пустоту вокруг:
— Проводка потом, — её голос был хриплый, сиплый от долгого молчания. — Тут другое хуже мигает.
Воспитатель остановился, каблук глухо стукнул по доске, застыв в скрипе. Он вскинул брови, мельком взглянул на неё через плечо, как человек, который привык ждать жалоб, но не загадок.
— Что? — спросил он недовольно. — Опять начинаешь?
