Она сглотнула, будто слова застряли в горле, и тихо произнесла, не поднимая взгляда с пола:
— Я видела мальчика вчера… — она запнулась, потом почти неслышно добавила: — Того… Димитрия.
— Ну, видел и я. И что? — Воспитатель сузил глаза, губы сложились в жёсткую линию, голос стал чуть суше. — Что-то случилось?
— Нет, — женщина помедлила, будто выбирая, стоит ли говорить дальше, потом всё-таки подняла на него глаза. В них светилась усталость, смешанная с тревогой. — Только не спится после.
Он коротко хмыкнул, уголки губ дрогнули. Усмешка вышла без злости, больше — с давней, привычной усталостью.
— Из-за ребёнка? — он покачал головой, морщась. — Да их тут сорок человек. Все одинаковые.
— Этот — нет.
Он замолчал, поёрзал плечами, будто стряхивал с себя липкую паутину — неприятное, незримое что-то. Коридор вдруг стал теснее, лампа выше, стены — глухие.
— Ты про воробья, да? — наконец спросил он, слегка покашливая, будто оправдывался перед самим собой. — Видел я.
— И что ты видел?
— Как мальчишка палку примотал к птичьей ноге. Ничего особенного.
— А руки его видел?
— Руки? — нахмурился он, подбородок вперёд. — Мальчишеские, грязные.
— Не в том дело, — перебила она. Голос стал резче, будто швабра вот-вот треснет пополам. — Они у него... будто помнят. Не как у ребёнка.
Он хмыкнул, отвёл взгляд, долго смотрел на пол, где под ногами темнела старая грязь.
— Ты, баба, всё ищешь чудеса там, где просто случай.
— Случай не греет ладанку, — сказала она вдруг, глядя в упор, не моргая.
Он приподнял брови, смешок вырвался сам собой.
— Что?
— Я видела, как она у него светилась. Не сильно. Еле-еле, но светилась.
— Ладанка? — он усмехнулся, дернув плечами. — Отражение от лампы.
— Лампа-то вот такая, — она резко ткнула шваброй вверх, в сторону тусклой лампочки, что мигает, будто дышит в полсилы. — Сама гаснет через минуту.
— Ну и что, по-твоему, это значит? Что он святой?
— Святой — не святой, а метку носит.
Он фыркнул, нервно, больше для порядка.
— Опять суеверия. Ты со своими сказками о метках, тенях и крыльях всех тут напугаешь.
— А ты не боишься?
— Чего?
— Того, что не понимаешь.
Он сделал шаг ближе, нависая, морщась, будто хотел задавить её ростом.
— Я понимаю достаточно. Есть дети — нормальные, есть странные. Этому просто... не повезло. Может, умом тронулся, кто знает. Или с матерью что-то было.
— Было, — кивнула она коротко, не отводя глаз. — Только не то, что ты думаешь.
— А ты-то откуда знаешь?
Она сжала губы, сильнее прижалась к швабре, будто опиралась на неё всем своим прошлым.
— Я старше тебя, Николай Петрович. Здесь дольше живу. И не всё объясняется бумажками из детотдела.
Он тяжело вздохнул, взгляд ушёл куда-то в сторону, в мутное оконное стекло, где едва серела лениво встающая заря.
— Слушай, ну чего ты добиваешься? — спросил он с досадой, будто повторял это не впервые. — Я его что, из-за твоих баек в психушку должен сдать?
— Нет, — ответила она спокойно, голос твёрдый, ровный, будто из-под земли шёл. — Просто не трогай его. И не дай другим трогать.
Он хмыкнул, невесело, потрогал пальцами ворот шинели, будто хотел спрятаться поглубже.
— Ага. Буду теперь ходить, охранять одного мальца от всех остальных. Спасибо, Марья.
Она стояла неподвижно, ни тени улыбки — только складки на лбу и усталость в глазах.
— Береги его, — повторила тихо, почти шёпотом, но слова, казалось, зазвенели в воздухе. — А то чёрное крыло накроет.
— Какое ещё крыло?
— Не спрашивай.
Он фыркнул, дернул плечом и зашагал по коридору, всё быстрее, стараясь отогнать липкое ощущение чужого страха. Шаги глухо, словно в пустом барабане, отдавались по доскам, а лампа мигнула в последний раз и угасла.
— С ума вы тут все сойдёте, — бросил он, не оборачиваясь, в пустоту. — Дети, воробьи, метки...
Она не ответила, только опустила голову чуть ниже, будто прятала мысли в складках выцветшего халата.
Когда шаги воспитателя растворились в конце коридора, где стены сливались с тенью, уборщица осталась стоять, всё так же упрямо опершись на швабру. Лампа вдруг мигнула — резкий, жёлтый свет полоснул по её лицу, вытащив из полутьмы упрямые морщины, застывший страх в глазах, невыспанную усталость. Глаза её были тёмные, глубоко посаженные, и сейчас в них пряталось что-то большее, чем просто тревога за чужого ребёнка.
Она медленно подняла руку, перекрестилась неловко, наспех, как крестятся на похоронах, и едва слышно прошептала в холодную пустоту:
— Крыло уже рядом, мальчик. Только не дай ему сесть.
Её слова утонули в воздухе, будто их тут же впитали стены.
Уборщица тяжело вздохнула, взялась за швабру обеими руками, медленно пошла дальше по коридору. За ней тянулся длинный след мокрых разводов — чёрных, расплывающихся пятен, похожих на перья. Они быстро таяли, исчезали в тусклом дрожащем свете лампы, будто тёмные крылья, что не оставляют следа.
Глава 2.12. Талисман
Комната затихала, медленно, будто вязкая тьма подбиралась из углов, стелилась по полу, наползала на кровати. Лампа под потолком дёрнулась, вспыхнула на миг — в этом коротком, болезненном свете блеснули матовые пружины, желтоватые простыни, тени на лицах. Потом лампа затихла, дохнула горячей пылью и умерла, оставив после себя только тяжёлый запах нагретого металла.
Теперь в комнате жил один лишь лунный свет. Он пробирался внутрь осторожно, чужим гостем, просачивался узкими полосками сквозь грязное стекло, рисовал на стенах странные, вытянутые тени, будто кто-то в белом плаще крался вдоль коек.
Дети спали — кто-то на спине, рот приоткрыт, щека уткнулась в ладонь, кто-то перевернулся на живот, свернулся клубком, поджал ноги. Кто-то во сне шептал невнятное, кто-то дёргал ногой, и всё это складывалось в общий, ровный шум, как дыхание одного большого, уставшего организма.
Димитрий лежал неподвижно, только глаза блестели в темноте, отражая лунные полоски. Руки спрятаны под одеялом, кулаки сжаты — так, что ногти больно впивались в ладони. Он долго не шевелится, будто ждёт чего-то, потом медленно, по одному пальцу, разжимает кулак. Нащупывает на шее тонкую верёвочку, осторожно вытягивает из-под рубашки мешочек — ладанку.
Он поднимает её к лицу, ловит неровный лунный свет на вытертую ткань. Край давно разлохматился, нити торчат, цепляются за пальцы. Он касается мешочка, вдыхает запах — терпкий, чуть горький: полынь, сухая, потрескавшаяся земля, и что-то ещё… будто дым, будто след костра, затерявшийся где-то в волосах.
«Так пахло тогда…»
Он не может вспомнить подробностей — только тёплая ладонь на макушке, чьё-то дыхание, шёпот у самого уха. Слова были простые, совсем как у взрослых, когда они устают, но эти слова не уходили, застряли в нём занозой — не отпускают, греют и режут одновременно.
— Это твоя защита, — шепчет он, будто повторяет чужую молитву, тихо, осторожно пробуя слова на язык. Голос выходит глухим, ломким, таким, как бывает у людей, которые долго не говорили вслух.
Он повторяет, чуть тише, почти одними губами.
— Это твоя защита…
Слова вылетают изо рта, как пар в мороз: блеклые, быстро исчезающие, но всё равно возвращаются, словно цепляются за губы. Он снова шепчет, но внутри будто начинает давить тугая, липкая боль — будто там, в груди, кто-то сжал ржавую пружину и медленно крутит её, не давая отдышаться.
— Почему ты ушла? — вдруг срывается с губ, едва слышно. — Почему?
Тишина отвечает только скрипом железной спинки, когда он неудачно поворачивается, пружины тянут под ним, будто подпирают снизу холодным пальцем. Никто не откликается, комната только густеет, лунный свет ползёт по стене, всё дальше от него.
Димитрий долго смотрит на мешочек — свет луны цепляется за нити, за узелки, играет в дырочках, будто кто-то внутри медленно, осторожно шевелится, сверлит его взглядом сквозь ткань, будто ждёт, когда он снова заговорит.
