— Ну? — рыжий навис, дыхание его пахло чем-то горьким, будто прогорклым маслом. — Не скажешь ничего?
Димитрий молчал, ни одного движения. Смотрел мимо, будто в стену.
— Эй, я с тобой говорю! — рыжий постучал костяшками пальцев ему по лбу, негромко, но настойчиво. Звук был глухой, чужой, как будто стучали по пустой коробке.
— Оставь, Сань, — раздалось сзади, лениво, с усталостью. — С ним скучно. Он даже не орёт.
Рыжий мотнул плечом, фыркнул и пошёл прочь, ноги громко шаркали по полу. К нему тут же присоединились другие — всё смех, всё шум, и будто ничего не случилось.
Димитрий медленно вернул миску на место, вытер кашу с рубашки рукавом — пятно только размазалось шире. Рука невольно дрогнула, когда скользнула по груди: под тканью, прямо над сердцем, была ладанка. Она осталась на месте, тёплая — слишком тёплая для такого холодного утра, будто держал её кто-то другой.
Он опустил взгляд, долго смотрел на край стола, будто сквозь одежду мог увидеть, как что-то светится в темноте — ровно, настойчиво, тихо.
«Не трогай. Не показывай никому».
Мысль всплыла сама по себе, чёткая, как чужой голос. Он не знал, откуда она пришла, но ей захотелось верить.
За соседним столом кто-то наклонился и прошептал:
— Он опять с собой говорит. Видели? — зашипел кто-то, стараясь, чтобы услышали не только за столом, но и вокруг.
— Да брось, — отозвался другой, лениво, почти равнодушно. — Он просто дурачок.
— Нет, я слышал. Вчера ночью тоже — будто к стене шепчет.
Шёпот перешёл в хихиканье, кто-то фыркнул, и вскоре этот смех рассыпался по всей столовой, перемешавшись с грохотом ложек, топотом ног, звоном мисок, как будто сама еда стала для них поводом для драки, для лишнего крика.
Димитрий не двигался. Он продолжал есть, механически, не замечая вкуса — каша была серая, вязкая, никакая, как будто в ложке растаял снег. Каждый глоток шёл с трудом, как сквозь вату, но он доедал, чтобы не выделяться, чтобы не смотреть по сторонам.
— Быстрее! — прорезал столовую голос воспитателя, хриплый, уставший, с металлической ноткой. — Через десять минут — в класс. И чтоб без разговоров!
Дети зашевелились, посуда загремела громче. Но в этом шуме для Димитрия всё смешалось в один долгий, липкий ком — запах, голоса, чьи-то взгляды через плечо, тепло под рубашкой, которое теперь казалось чужим и страшно важным.
Шум постепенно сходил на нет — гул стихал, смех разбегался по углам, ложки переставали греметь, и столовая на несколько мгновений напоминала затонувший корабль, где всё замирает после бури.
Димитрий медленно доел последнюю ложку, наклонился над миской, будто прислушивался к самому себе. Остатки каши растеклись по стенкам, миска стала пустой, холодной. Он подвинул её к краю стола, вытер губы рукавом, остался сидеть — один среди стульев, которые ещё хранили тепло чужих тел.
Вокруг столы уже скрипели, дети вставали, толкались, спорили о чём-то, наперебой кричали, кто-то догрызал хлеб на ходу. Но он не двинулся. Ждал, пока последний голос стихнет, пока воздух снова станет прозрачным, неслышным.
Сзади вдруг раздался голос воспитателя, хриплый, чуть раздражённый:
— Ты чего не идёшь?
— Ем, — ответил он тихо, не оборачиваясь.
— Уже поел, — мужчина подошёл, навис над ним, запах табака и утренней стужи окутал плечи. — Тебе что, нравится сидеть тут одному?
— Просто… — Димитрий хотел объяснить, но слова застряли. Он пожал плечами, уставился в стол.
— Что?
— Тут тише.
Воспитатель фыркнул, тяжело, с нажимом, но в голосе промелькнула неожиданная нотка — усталое, невесёлое понимание. Как будто ему самому иногда хотелось того же: чтобы хоть где-то было тише.
— Тише, — повторил воспитатель, почти будто для себя. — Да, тут действительно тише. Только не слишком засиживайся.
Он ушёл, шаги затихли в коридоре, а дверь хлопнула коротко, будто кто-то махнул хвостом.
Димитрий остался один. Пальцы сами собой нашли ладанку под рубашкой, нащупали знакомую верёвочку, мешочек с сухой крошкой земли внутри. Вдруг запах полыни ударил резко, будто кто-то только что сорвал свежий стебель — горько, ясно, почти до щекотки в носу.
«Почему они меня не видят? Или я правда стал таким?», — мысль, как холодный ветер, пронеслась внутри.
Он сжал мешочек крепче, ощутил между пальцами твёрдую крошку — кусочек того, что когда-то было домом, травой, землёй. С каждой секундой казалось, что он и правда становится всё прозрачнее, легче.
Мимо промчался мальчишка, задел его плечом, не оглянулся — словно прошёл сквозь тень.
«Они проходят сквозь меня».
Он не испугался — не было места для страха. Просто внутри стало холодно, чуждо, будто этот холод вырос из сердца, а не пришёл с улицы.
Димитрий поднялся, понёс миску к огромной, шумной куче грязной посуды, задержался у окна, глядя наружу. За стеклом снег лежал пластами, густой, вязкий, словно кто-то замесил его и вывалил, чтобы укрыть мир толстым, чужим покрывалом. За этим снегом всё казалось отдельным — другой жизнью, куда его не пускают.
Он коснулся ладанки и едва слышно прошептал:
— Я всё помню. Даже если ты думаешь, что нет.
В кухне кто-то уронил кастрюлю — грохот прокатился по столовой, будто железом по натянутой струне. Димитрий вздрогнул, плечи мелко дрогнули, но он не оглянулся. Остался стоять, прислушиваясь к шуму за стеной, к собственному дыханию.
«Если бы ты была здесь, ты бы сказала — не бойся. А теперь я сам должен это сказать».
Он долго смотрел на снег — до тех пор, пока зрачки не начали болеть, пока серый свет не начал расползаться пятнами в глазах.
Когда, наконец, обернулся, зал был пуст. Столовая вдруг показалась огромной, необитаемой, гулкой, и он впервые до конца понял: его здесь не видит никто. Ни дети, ни воспитатель, ни сам этот дом.
Только ладанка оставалась тёплой, будто в ней, несмотря ни на что, продолжал жить кто-то ещё.
Глава 2.14. Тени в коридоре
Коридор вытягивался перед ним без конца, как резиновая нить — всё дальше, всё длиннее, будто каждый новый день пририсовывал ему лишние метры. Стены казались не такими уж старыми, но краска местами облезла, пожелтела, и от этого в коридоре всегда пахло пылью, сном и чем-то сырым, как в подвале.
Тусклая лампа под потолком мигала урывками, и каждый раз, когда её жёлтый свет вздрагивал, из неё доносился сухой, усталый щелчок — так, будто у лампы было собственное сердце, и оно жило отдельной, нервной жизнью, совсем не похожей на шаги Димитрия.
Он двигался медленно, будто специально сдерживая себя, глядел вниз, на тёмные, местами потрёпанные ботинки. Те скрипели при каждом движении — старый, чужой звук, словно не он сам шёл, а его призрак. Половицы отвечали на каждый шаг тонким, дрожащим скрипом, будто снизу кто-то внимательно слушал и пересчитывал эти шаги, ни один не пропуская.
Тени на стенах были длинные, скошенные, словно выросли за ночь. Они двигались неуловимо, скользили чуть впереди него — как будто знали путь, а он только догонял. На каждом повороте они менялись, дёргались, сливались в одно тёмное пятно, и в этот момент казалось, что это уже не просто тени, а кто-то ещё — невидимый, тихий.
Сначала Димитрий не придал этому значения. Просто почувствовал, как в затылке зашевелился холодок — что-то не так. Он попытался себя уговорить:
«Свет. Он мигает, вот и кажется», — мысленно отмахнулся он, ускоряя шаг.
Но стоило остановиться — как тени продолжили движение. Они не ждали его, не подчинялись ему.
Он выдохнул, медленно, будто выпускал из груди целую ночь, и пошёл дальше, чувствуя, как шорох за спиной цепляется за каждое движение, а лампа продолжает жить своей отдельной, тревожной жизнью.
— Ерунда, — сказал он себе под нос, едва слышно, как будто если сказать это тише, оно рассыплется и перестанет быть настоящим. — Просто ерунда.
Голос прозвучал слишком громко для такой тишины — резанул воздух, будто кто-то незримый тронул струну. На мгновение показалось, что сам коридор вздрогнул, поскрипел костями, прислушался.
