Первой захохотала Олова, за ней навзрыд засмеялись остальные «курицы», да так что по лестнице загремели сапоги караульных и в дверь всунулись их испуганные головы.
Рыбья Кровь и сам не удержался от смеха:
— Всё, всё, сдаюсь! Ваша взяла! Имею право на свою полную глупость!
Дальше их посиделки в тот вечер продолжались в не менее весёлом и увлекательном ключе. По завершению, когда стали расходиться, Милида шепнула мужу:
— Ты должен проводить Лидию, но потом обязательно, чтобы вернулся.
Самое замечательное, что и стратигесса ничуть не удивилась, что он проводил её до дома, и вела себя в его объятиях без обычной холодности. Получалось, что в его отсутствие «курицы» не только украсили хоромы, но и перевели его из разряда подростка, бегающего околицей по своим полюбовницам, в разряд солидного многоженца, которым можно и нужно управлять, дабы обезоружить любые злые языки.
Засыпал он, бережно обнимая Милиду за её огромный живот.
3.
На весь следующий месяц жизнь в Дарполе под влиянием херсонеского посольства приобрела ярко выраженный ромейский оттенок. Вся ромейская община, ученики детской и воеводской школ, толмачи-иудеи, сами воеводы, продавцы на торжище — все заговорили или пытались говорить на чистом ромейском языке. Жёны и наложницы ромеев стали у остальных женщин пользоваться особым почётом, только из-за того, что могли научить двум десяткам новых ромейских слов. У посольских людей за бешеную цену раскупалось всё, что было изготовлено в Херсонесе: одежда, обувь, любые вещицы. Даже причёски и острижка бород стали один к одному, как у херсонесцев. А на ипподроме специально для гостей были проведены состязания по бегу, прыжкам и метанию вдаль копий и дисков.
Вершиной сего поветрия стала трагедия «Царь Эдип», которую перед князем с воеводами и высокими гостями показали подростки из школы стратигессы. В Воеводский дом в тот день набилось больше ста человек, для тех, кто не поместился, показ пришлось повторить ещё на следующий день.
Эту трагедию Лидия обнаружила в сундуке, подаренном князю Ислахом. Каким образом связка древних свитков из Романии оказалась в Хорезме, понять было затруднительно, впрочем, как и то, как ромейские свитки с религиозными и военными трактатами очутились тридцать лет назад в дарникской Бежети. Вот уж поистине кто-то развозит по миру шёлк и золото, а кто-то за неменьшую ценность считает сундуки с людскими сочинениями.
По настоянию стратигессы Рыбья Кровь дважды ещё летом прочёл эту трагедию, но совсем не обнаружил того высокого смысла, который Лидия находила во всём этом обмене высокопарными словами. Не ждал ничего хорошего и от зрительного показа трагедии, тем более от словенских мальчишек-сорванцов, которые правильно произнося заученные слова, мало понимая их смысл. Однако результат вышел неожиданным. Собравшиеся ромеи слушали тонкие мальчишечьи голоса, затаив дыхание. Что это было: воспоминание о прежней херсонеской жизни, гордость за знаменитый древний миф, или, в самом деле, увлечённость самим показом-пересказом? А как в конце все они восторженно хлопали и кричали одобрительное.
— Вот уж никогда бы не подумал, что попаду у вас здесь в театр! — с чувством произнёс, выходя из Воеводского дома, Сабинос.
Позже в узком кругу с воеводами, послами и «курицами» все насели на князя, чтобы он тоже высказался по увиденному. Он и высказался:
— Думаю, эта трагедия написана скорее женщиной, чем мужчиной. Только женщина может так въедливо обращаться к давно прошедшим событиям. Мужчина, что винит себя и кается за прежние дела, на мой взгляд, вообще не мужчина. Ему положено идти только вперёд, не слишком оглядываясь на свои просчёты. А уж выкалывать самому себе глаза!.. Наверно это всё-таки была комедия, а не обещанная трагедия?
Сабинос с Макариосом помалкивали в силу своего посольского положения, Корней с Ратаем никак не могли подобрать подходящих шуток, поэтому Лидии самой пришлось вступиться за великое сочинение.
— А тебе не кажется, что ты не можешь понять всего, что увидел и услышал просто в силу недостаточного развития собственного образования?!
— Ну для меня оно вполне достаточное, просто, наверно, уложено в моей голове немного иначе, чем в твоей, — с улыбкой признал Дарник. — Да и в чём вообще вина этого Эдипа, ведь всё это ему предсказано, так что он сам, можно сказать, и ни в чём не виноват. Знаете, какое место в вашем Священном Писании мне нравится больше всего? О том, что в Иудее были отдельные города, где мог укрыться от наказания самый страшный преступник. Разве для всех людей и стран это не был бы самый лучший выход?
— Значит, ты считаешь, что человек не должен сам раскаиваться за свои преступления? — продолжала допытываться стратигесса.
— Ну да, стряхнуть чужую кровь со своих рук и двигаться по жизни дальше.
Все присутствующие словене весело рассмеялись — так им понравился ответ князя. Остальным пришлось, как всегда смириться с их дикостью и бесцеремонностью.
Главный же посол, оказавшийся заядлым театралом, выразил ко всему этому своё отношение иначе. Узнав, что у Лидии больше нет под рукой никаких трагедий и комедий, он сам основательно засел в Посольском доме за воссоздание по памяти трагедии про дочь царя Эдипа Антигону. И две недели спустя на суд просвещённой дарпольской публики была представлена новая трагедия в исполнении учеников детской школы.
На этот раз мнение Дарника в кругу «театралов» резко поменялось:
— Вот это совсем другое дело! Молодец девчонка! Делай что должно — и будь что будет! Это по-нашему.
Развлекая с «курицами» и воеводами заморских гостей, князь не забывал и о делах, главным среди которых были «чернецы». Их положение оказалось ещё хуже, чем следовало из слов тарханов «верных» улусов. Под конец зимы там начался настоящий голод и мор. Но не брать же на прокормление десять тысяч чужих ртов. И на встрече с тарханами «чернецов» Рыбья Кровь определил условия их мирного соседства с Дарполем: по сто безлошадных юнцов с улуса в яицкое войско и по сто девиц, можно без приданного, в жёны дарпольцам. За каждого из этих юнцов и девиц родичи могли набрать в княжеских лавках любых товаров на двадцать дирхемов.
— А что потом? — угрюмо спрашивали тарханы и старейшины «чернецов».
— Через три года служба юнцов закончится, и они вернутся домой. А девицы будут радовать родителей своей приятной и сытой замужней жизнью в нашем княжестве.
— К нам всегда будут относиться с пренебрежением?
— Если ваши улусы согласятся перенести свои кочевья на Левобережье Яика, никто не посмеет относиться к вам с пренебрежением.
На Левобережье хоть уже и стояли Кятский и Хемодский посады, но для кутигур переселиться туда по-прежнему означало подставляться под набеги тюргешей. Однако восстановление чести и достоинства вынудило их всё же согласиться на этот переезд.
Больше всего недовольны решением Дарника были «верные» кутигуры:
— Спасая их, ты, князь, допускаешь следующее повторение их предательства.
Ворчали и воеводы:
— Это выглядит, как скрытая выплата «чернецам» дани.
Но Рыбья Кровь не желал никого слушать. Более того, с первого же месяца стал выплачивать прибывшим юнцам небольшое жалованье: «На сладости». Так как заниматься одними пешими боевыми учениями скучно, решено было приставить юнцов на полдня к какому-либо делу. Но какую найти работу вольным степнякам, чтобы они не чувствовали себя униженными? Выход нашёл Ратай:
— Пускай возьмутся за изготовление оружия. Ведь это не обязательно ковка мечей и секир. Могут выстругивать щиты, делать повозки, даже возводить каменную крепость.
Сказано — сделано. Скоро на Левобережье вовсю закипела работа новоявленных плотников вдогонку за боевыми учениями. Безлошадное положение лишало юнцов претензий на конную службу, но уже через месяц они уже молодцевато вышагивали в тяжёлых доспехах по 5-10 вёрст, а пращами пользовались, как исконным своим оружием.
