Увы, никаких особых яств во дворце эмира Газвана ибн Лейс они не получили, всё те же сладости, фрукты, лишь с добавлением риса с изюмом. Сначала вообще казалось, что не будет даже этого. В предбаннике приёмного зала вышла небольшая заминка с тем, что нужно сдать свои мечи и поклониться эмиру, стоя на коленях. На что Рыбья Кровь ответил, что становиться на колени для словен страшное оскорбление и лучше им вообще не встречаться с эмиром, или пусть тот сам выйдет из дворца, чтобы и ему не было неуважения. На том и договорились. В большом внутреннем дворике места сполна хватило и на княжескую свиту с мечами и на эмирскую охрану со щитами и копьями.
Сам эмир оказался темноликим сорокалетним дородным мужчиной с умными глазами и небольшой чёрной бородкой, одетым в цветистую одежду, сандалии и с головным платком, закрывающим всю голову кроме лица.
Хозяин и гости приветствовали друг друга только поклонами: более глубокий у князя и гридей и лишь слегка обозначенный у эмира. К удивлению Дарника, на его приветствие по-хазарски эмир ответил приветствием на ромейском языке. Положительно ромейский язык был главным языком всех властителей того времени.
Отказавшись от услуг толмачей, эмир с князем в сопровождении всего лишь одного телохранителя с бешеными чёрными глазами отошли в дальний конец двора, где имелся журчащий фонтан и под каменным навесом с вьющимися растениями было более прохладно. Жестом эмир указал на подковообразное возвышение, устланное пёстрыми коврами и сам полуприлег на него на мягких подушках. Дарник был в некотором затруднении, как усаживаться ему, наконец, сел с прямой спиной, делая вид, что это ему привычней всего, хорошо ещё, что можно было ноги не поджимать под себя, а опустить вниз.
— Князь Дарник очень смел раз после своего нападения на фелуки великого халифа посмел сам явиться в наш город, — неожиданно холодно произнёс эмир.
Гость и бровью не повёл.
— Я просто хотел на деле показать, какого сильного союзника в моём лице ты, эмир, можешь получить. Разве став могущественным эмиром, ты приказал казнить тех мальчишек, с которыми дрался в детстве? Думаю, многие из них стали твоими самыми верными подданными. Пять моих бирем никак не могут угрожать покою магометанского халифа. Зато теперь в твоих руках ключи от всего Хазарского моря. Великий халиф Мухаммад ибн Марван должен высоко оценить твою прозорливость.
Сказав это, Дарник понял, что попал, в глазах эмира что-то словно мигнуло. Жестом он пригласил гостя угощаться стоящими на резном столике фруктами и сладостями.
— Осталось только узнать, зачем тебе нужно союзничество с халифом и Гурганом? Насколько я знаю, ты даже не человек Писания, а самый упрямый идолопоклонник.
— Ну вот и настало время для меня с этим как-то определиться, — с обезоруживающей простотой принялся разглагольствовать князь. — Моё княжество уже не может жить без настоящей веры. А союзник мне нужен, потому что я нахожусь на самом выгодном перекрёстке торговых путей. И вечно побеждать там всех невозможно. А лучшая и надёжная помощь от союзника может прийти только по морю.
Тонкая улыбка промелькнула на лице эмира, мол, кто может так серьёзно уповать на своих союзников.
— Это не обязательно должна быть военная помощь, — откликнулся на неё Дарник.
— А какая ещё?
— Зерно, оружие, дирхемы.
В чём-то сильно убеждать Газвана не входило в намерение князя. Сказанного и так достаточно, чтобы эмиру на досуге было о чём поразмышлять.
— Могу ли я ещё что-то обсудить с великим эмиром? — решил переменить разговор Дарник.
Эмир благосклонно кивнул.
— Я хотел бы обсудить положение дел в том случае, если халиф откажет мне в поездке в Дамаск. Очень хотелось бы, чтобы наше дарпольское подворье осталось в Гурганском заливе и после того, как биремы уплывут на север. Сегодня я видел в городе Хорезмское и Индийское подворье, ваши купцы свободно плавают в Хазарию и Булгарию, бывают и в Хемоде. Будет правильно, если и наши купцы будут приплывать в Гурган.
— Я думаю, больших препятствий к этому не будет, — согласился Газван.
Когда по его приказу гостям были вручены подарки: гридям и толмачу по маленькому бронзовому масляному светильнику, князю — Коран и кривой кинжал с рукояткой из слоновой кости, Дарник поздравил себя с тем, что предусмотрел и такой поворот событий. Каждый из гридей положил на поднос перед эмиром по крупному янтарю, а сам князь высыпал туда целый кошель с двадцатью мелкими рубинами, сапфирами и изумрудами, чем порядком впечатлил Газвана и его приближённых.
Второй вызов во дворец князь получил уже через неделю. На этот раз эмир разгневан был не понарошку, а на полной серьёзности — до ста беглых рабов-словен всеми правдами и неправдами, кто вплавь, кто в обход по берегу добрались до дарпольского стана, желая вырваться на свободу из гурганской неволи.
— Увы, великий эмир, я заложник своей славы, — оправдывался перед Газваном Дарник. — Десять лет я не давал вывозить невольников из Словении, поэтому мои воины взбунтуются, если я прикажу наших беглых соплеменников возвращать их хозяевам. Прикажи выставить стражу вокруг нашего стана, пусть они ловят беглецов. Но если рабы всё же доберутся до нашего подворья, то назад мы их выдать уже никак не можем.
— А если я сейчас посажу тебя в темницу? — пригрозил эмир.
— Будет лучше, если я сам поговорю с владельцами беглых рабов и договорюсь с ними о выплате нужного выкупа.
Немного подумав, Газван согласился. Раз уж заговорили о темнице, то Рыбья Кровь воспользовался случаем и предложил, чтобы ему отдали половину подлежащих казни преступников: зачем их просто так гурганцам кормить?
— Я знаю, у вас в городе только и говорят о том, что яицкий князь заставляет своих врагов поедать друг друга. Отрубать на площади головы хорошо, но однообразно. Зато когда мои воины в цепях проведут на пристань этих преступников и для них и для гурганцев это будет хуже, чем топор палача. Можно ещё пустить слух, что многие преступники у нас сходят с ума от ужаса перед тем, как их начнут по частям жарить и есть.
— А это на самом деле так? — с интересом спросил эмир. — Можно попробовать.
Три дня спустя по главной улице Гургана десять ратников в красных масках провели на цепях от тюрьмы к пристани четверых преступников, на которых взбудораженная зрелищем толпа смотрела как на жертв особой людоедской казни.
Да и сами «жертвы» лишь дней через десять смогли прийти в себя и поверить, что их есть никто не собирается, и с усердием втянуться в очистку выгребных ям.
Ещё веселее вышло с выкупом беглых рабов. Лишь половина хозяев рискнула приплыть в Залив за деньгами. Да и они были подвергнуты тщательному допросу князя, а рабов заставили показывать все следы от побоев. Часть причин побоев Дарник признал справедливыми, а часть чрезмерными. Соответственно и общую цену выкупа снизил. Да и ту, с которой согласился, разделил надвое: половину хозяевам заплатили дирхемами, а половину — долговыми расписками, мол, скоро из Дарполя придут княжеские торговые лодии, с них эти долги и будут оплачены.
Но как князь не ловчил, выложить больше тысячи дирхемов всё же пришлось. Ещё и за разграбленное рыбачье селище заплатили пятьсот дирхемов. Их в присутствии Рушана Дарник передал Техелу, не слишком интересуясь, оставит эти деньги визирь себе или, в самом деле, отправит в селище.
7.
Последний день лета выдался на редкость жарким и душным. В полуденное время всё живое в Заливе пряталось в тень: куры, собаки, козы. Не отставали от неразумных тварей и люди. Лагерные караульные и те стояли под небольшими специально для них установленными навесами.
Дарник лежал на топчане с книгой в руках. Два противоположных края шатра были приоткрыты, давая доступ лёгкому сквозняку. Со своего места князю был виден навес, под которым Ырас учила Дьянгу словенскому языку. Эта учёба велась лишь в сторону простого понимания — вдовица по-прежнему внятно говорить не могла. Платок закрывал нижнюю часть лица Дьянги, рядом находилась деревянная миска, на случай если её снова вырвет — на днях Ырас сообщила, что «любимая наложница» князя беременна.
