«Сколько он стоит? — мелькнула у него мысль, почти болезненно. — Столько, сколько мне никогда не собрать. Как само небо — кажется близко, но вечно недостижимо».
Владимир катался легко, раскованно — в его движениях не было ни тени неуверенности. Поездка казалась для него не событием, а продолжением самого себя, его дорога под колёсами — не путь, а привычка, простая часть жизни. Он не смотрел вниз, не следил за ямами, был уверен: земля его поддержит. Его спина прямая, подбородок чуть вздёрнут, в улыбке — спокойное, взрослое превосходство, власть над собственной судьбой.
Димитрий чувствовал, как в груди поднимается тяжёлое, жгучее чувство — не просто зависть, не раздражение, а какая-то странная, густая боль. Будто он не просто смотрит на чужую вещь, а наблюдает за жизнью, к которой не имеет никакого права, не может даже прикоснуться, не смеет даже попросить. Он вдруг понял: этот велосипед, наверно, стоит столько же, сколько на весь их интернат не тратят за целый год на всех мальчиков, вместе взятых.
За спиной Владимира время от времени раздавались голоса — мужской и женский, звучные, сытые, беззаботно-уверенные. В этих голосах была одобрительная гордость и спокойствие тех, кто знает, что их ребёнок идёт по «правильному» пути:
— Хорошо держится. Совсем взрослый уже.
— Если и дальше так будет, из него выйдет толк.
— Отец говорил: главное — упорство и дисциплина.
Голоса звучали мягко, обволакивающе, но под этой бархатистой поверхностью скользила невидимая, отточенная власть — уверенность людей, для которых слово «недостача» звучит как нелепость, как что-то из чужого, непонятного мира. В каждом их слове был привкус сытости, устоявшегося порядка, привычного достатка.
Димитрий слушал, и каждый звук резал по живому, будто кто-то медленно провёл ногтем по оголённому нерву. Не было ни сил, ни желания отвлечься — голоса вползали в голову, заставляя вспомнить всё, чего у него никогда не было, всё, что снилось только в самых далеких, смутных снах.
«Ему всё дано. Всё, о чём я только мечтал…».
Он опустил взгляд вниз, на свои ботинки — грубые, топорные, потёртые до дыр, с разной длиной выцветших шнурков. В этот момент его накрыла злость — та, что давно дремала где-то внутри. Злость глухая, детская, бессильная, но упрямая, словно тёмный зверёк, что живёт в глубине души и знает только одно: нужно выживать.
Ладанка под пальцами вдруг нагрелась, будто внутри неё что-то вздрогнуло, шевельнулось. Он сжал её крепче, почувствовал на коже ребристую грань металла — тёплого, живого, будто пропитанного собственным страхом и мечтами.
«Ты не должен завидовать. Зависть — это цепь», — раздалось где-то внутри, как чужой голос, старый, мудрый, но равнодушный.
Но остановиться было невозможно.
В груди вдруг вспыхнуло дикое, непонятное желание — просто кинуться через ограду, ухватиться за этот руль, вцепиться так, чтобы почувствовать под ладонью гладкий, холодный металл, показать — он тоже может, он тоже достоин. Ему хотелось туда, в этот свет, но что-то не давало сделать шаг — невидимый барьер, который был в сто раз толще, чем сама решётка.
— Эй, — выдохнул он, почти неосознанно.
Звук собственного голоса удивил его — тихий, чужой, неуверенный, будто и не его вовсе. Владимир не обернулся, не услышал.
Вместо ответа раздался смех — лёгкий, искристый, как звонкое стекло на солнце.
Владимир ускорился, встал на педали, обогнул столбик и, чуть притормозив, поднял взгляд на взрослых. Велосипед под ним сверкал — вся эта сцена казалась яркой, почти театральной.
— Молодец, Володя! — раздался женский голос, полный гордости. — Вот таким должен быть мальчик. С характером!
Димитрий отступил на шаг, от решётки повеяло горячим воздухом. Внезапно почувствовал, как дрожат ноги — едва заметно, но дрожь была реальной, как слабость после долгого бега.
«С характером. Да если бы она знала, что это значит. Что такое — не плакать, когда хочется провалиться в темноту. Что такое — не сломаться, когда, кажется, уже не осталось сил…».
Воспитатель, стоявший чуть поодаль, посмотрел на него быстро, вскользь, будто случайно заметил, но взгляд этот был тяжелым, как чужая ладонь на затылке.
— Чего уставился, Димка? — сказал он сипло, в голосе усталость и равнодушие. — Всё равно не твоё. Пошли, к своим иди.
Простые слова, вроде бы без злобы, но они хлестнули по нему, как ремень по спине. В них была правда — холодная, неумолимая, такая, от которой не спрячешься ни под одеялом, ни в собственных мечтах.
Не твоё.
Димитрий кивнул, взгляд спрятал — привычно, быстро, как от удара. Хотел уже отойти, повернуться, раствориться среди своих, но не смог. Глаза сами нашли Владимира, его прямую спину, уверенный профиль, движение рук на руле — крепких, чистых, ловких. И вдруг, как вспышка, перед ним возникло будущее: вот этот мальчик вырастет — будет носить хорошие костюмы, сидеть за большими столами, входить в светлые, просторные комнаты. Его дом будет сиять чистотой, его жена будет красивой, дети — послушными. А он, Димитрий, — будет всё так же стоять где-то в стороне, смотреть через решётку, уже невидимую, но такую же непреодолимую.
«Вот она, цена… — мелькнуло в голове. — Не велосипеда. Судьбы».
Он сунул руку в карман, сжал ладанку до боли. Тёплый металл казался сейчас живым — он будто дышал в ладони. Но в этом тепле не было утешения — только тревога, предупреждение, как дрожь перед бурей.
Вдруг перед глазами промелькнул странный, неясный образ: белая комната, в которой царит тьма, и множество голосов шепчут неразборчиво, нарастающим хором. И вдруг среди них — один, низкий, знакомый, будто идущий из-под земли:
— Зависть — первый камень, Димитрий. Не подними его.
Он вздрогнул, словно очнулся. Перед ним опять парк, солнце, детские голоса, смех, запах сахарной ваты. Владимир катается, взрослые смеются, кто-то ругается у карусели. Всё по-прежнему — только теперь между ним и этим миром пролегла невидимая трещина.
Димитрий понял: это — не просто обида. Это начало чего-то долгого, того, что будет расти в нём, как сорняк, как трещина на стекле. Желание вернуть то, чего тебе не дали — острое, живучее, упрямое.
Он шагнул прочь от ограды. Каждый шаг отдавался глухой болью в груди. Ветер донёс последний аккорд — нежный, как прощание: звон колокольчика на велосипеде.
Он обернулся.
Солнце блеснуло по хромированным спицам, и на миг ослепило — так ярко, что показалось, будто свет не отражается, а течёт по металлу, как живая вода. Он зажмурился, и тут же перед внутренним взором мелькнули неясные, всполохи — пламя, чьи-то глаза, герб с потёртой эмалью, те же глаза, что у Владимира, только взрослые, усталые, потемневшие.
Когда открыл глаза — всё исчезло.
Остался только запах полыни — терпкий, резкий, как память о чём-то безвозвратно утраченном.
И тут он вдруг понял: этот велосипед стоит гораздо дороже, чем кажется.
Это не просто игрушка. Это цена, которую одна душа платит за то, что другая когда-то забыла её.
Глава 4.29.Голос системы
Воздух застывал, неподвижный, прозрачный до ломоты в висках, как будто сам парк на какое-то мгновение забыл, как дышать. Всё было залито солнцем — белым, режущим, жёстким, и это солнце отражалось от хромированных спиц велосипеда, отбивалось от них ослепительными пятнами, высекая из летнего света нечто странное, стерильное, холодное — словно не в парке, а в операционной, где всё должно быть безупречно чисто и чуждо жизни.
Вокруг по-прежнему пульсировала жизнь: смех, звонкие выкрики, азартные голоса, набатные трели звонков и короткий, сдавленный визг карусели. Но для Димитрия всё это оказалось далеко — отделено прозрачным, непробиваемым стеклом, за которым он был не участником, а безмолвным наблюдателем. Он стоял у ограды, едва касаясь холодного металла тыльной стороной ладони — чувствовал, как сквозь пальцы проходит прохлада, будто это не железо, а река, разделяющая две разные страны.
