— Ровней, я сказал! Не как гуси! Димитрий, ты где там опять?
Димитрий не ответил. Он стоял чуть в стороне, в полосе теней под старым каштаном, смотрел туда, где кончался его мир и начинался другой — за решёткой, в слепящем мареве площадки. Всё там было слишком ярким: блеск металла, белизна рубашки, рыжая пыль, густо прилипшая к пятнам асфальта. Даже воздух казался там другим — плотнее, звонче.
Владимир всё так же нарезал круги, легко и уверенно, с тем спокойным, беззвучным чувством власти, которое бывает только у тех, кто с рождения знает: этот круг принадлежит ему. И ни у кого нет права войти в него — ни здесь, ни потом, ни в каком будущем.
«Сейчас он уедет. Просто уедет, как будто ничего и не было», — подумал Димитрий.
Сердце стучало медленно, вяло, будто где-то далеко — через толстую вату, сквозь мутную воду, где каждый звук доходит с опозданием. Димитрий знал: сейчас кто-нибудь крикнет ещё раз, кто-то дёрнет за рукав, развернёт, потащит к строю. Знал — и всё равно не мог оторваться, как будто невидимая нить тянула его к этому месту, к жаркой площадке за оградой.
Владимир снова объехал столбик, порыв ветра подхватил полы его белой рубашки, и вдруг мальчик поднял голову. На одну секунду их взгляды пересеклись — Димитрий замер, даже перестал дышать. В глазах Владимира — ни удивления, ни узнавания, ни даже тени сомнения. Только лёгкая, взрослая скука, как у человека, который уже прожил этот день и не ждёт от него ничего нового. Спокойная усталость, привычное превосходство, ледяная отстранённость.
Димитрий ждал — до последнего — хоть крошечного знака, полуслова, короткого кивка, улыбки, пусть даже неуверенной. Но Владимир уже отвернулся, будто ничего и не было. Нагнулся, ловко, небрежно, поправил ремешок на сандалии — это движение было настолько привычным, что казалось ритуалом. Солнце скользнуло по его руке, заиграло на чистом, отутюженном воротнике, на безукоризненной коже, и от этого простого жеста мир стал вдруг чужим, недосягаемым.
— Шевелись, не отставай! — резко выкрикнул воспитатель, с раздражением, в котором смешались усталость, досада и привычное бессилие. — Димитрий!
Мальчик вздрогнул, будто вышел из глубокого сна.
— Иду, — выдохнул он, голос сорвался на хрип, чужой, неузнаваемый даже для него самого.
Он сделал шаг к группе, потом ещё, но ноги были тяжёлыми, как будто каждый шаг приходилось вытаскивать из липкой, вязкой грязи, что-то держало за лодыжки, не отпускало.
«Если я уйду сейчас, всё исчезнет. Даже этот миг».
Он оглянулся ещё раз, словно что-то внутри всё ещё не давало отпустить этот миг.
Площадка почти опустела — только редкие фигуры вдалеке, да глухой звон качелей в густеющем воздухе. Владимир уже катил свой велосипед к взрослым — они стояли полукругом, смеялись, о чём-то спорили. Мальчик слушал их внимательно, кивал — спокойно, уверенно, как будто всегда знал, как надо себя держать. Одна из женщин, гладко причёсанная, в светлой юбке, провела рукой по его плечу, легко, буднично — как по дорогой, хрупкой вещи.
Димитрий смотрел, как она наклонилась, что-то говорит, улыбается. Владимир ответил — сдержанно, взрослым голосом, будто между ними давно установился порядок, чуждый всякой детской суете.
«Он никогда не узнает», — мелькнуло в голове. В этом была не обида, не злость — только усталость, тяжёлая, неподъёмная.
Он опустил голову. Ладанка в руке стала горячей, обжигала, как если бы не металл, а сама кровь закипела в жилах. Он сжал её крепче, чувствуя под пальцами ребристую грань — и эта боль была спасением, единственным, что оставалось по-настоящему своим.
— Ты чего стоишь, как вкопанный? — донёсся сзади голос воспитателя, раздражённый, отрывистый. — Сейчас уйдём без тебя, понял?
— Да понял я, — выдохнул Димитрий, но голос едва прорезался сквозь сухость в горле.
Он повернулся, пошёл к группе. Ноги скользили по песку, тяжёлые, как будто шаги вылеплены из глины. Ветер пах пылью, сладкой ватой, чуть-чуть гарью — и этот запах был теперь чужим, остался по ту сторону ограды, вместе с теми, кто имел право не спешить.
— А ты чего злишься? — спросил рядом мальчишка, толкнул локтем, хмыкнул. — На того пацана, что на велике?
Димитрий промолчал. Молча, не моргая, смотрел перед собой.
— Эй, — не унимался тот. — Он тебе что, не дал покататься?
Он посмотрел — быстро, резко, с тем холодом, от которого любой взрослый бы отступил. Мальчишка сразу замялся, отвёл глаза, сделался невидимым.
— Отстань, — бросил Димитрий глухо и шагнул быстрее, будто хотел разорвать воздух между ними.
Они двинулись к выходу. За каменной аркой начинался уже другой шум — улица, машины, раскалённый запах бензина, влажный асфальт. Парк остался за спиной — вместе с солнцем, смехом, блеском хрома.
Он снова обернулся.
Владимир стоял у скамейки, велосипед держал одной рукой, вторая была в кармане. Лицо спокойное, глаза прищурены от солнца. Он выглядел так, будто знает, куда идёт, и кто идёт за ним.
И всё же — на одно, крошечное мгновение, или это была просто игра света — он словно посмотрел в сторону уходящей группы. Просто взгляд, мимоходом, как если бы уловил движение на границе зрения.
И тут же отвёл глаза.
Больше он не посмотрел.
Димитрий стоял, не в силах двинуться, пока не почувствовал, как воспитатель дёргает его за рукав — резко, не терпя возражений.
— Ну что, врос там? Пошли.
— Иду, — выдохнул он, будто из-под тяжёлого камня.
Он пошёл. Не обернулся. Больше не смотрел назад.
В голове, словно отбойный молоток, билась короткая, сухая мысль:
«Всё».
Он не плакал — не мог, не осталось места для слёз. Внутри — только глухая, серая пустота, тяжёлая, как бетонная плита.
Когда они вышли за ворота, солнце уже спряталось за крышами. Воздух стал прохладнее, вечернее небо медленно тускнело. И вдруг — впервые за этот длинный день — он услышал собственные шаги: чёткие, гулкие, одинокие, будто в пустом коридоре.
Он не знал, что спустя много лет — десятки, может, всю жизнь — этот звук будет возвращаться к нему по ночам. Он будет просыпаться, вырванный из сна тем же эхом, тем же взглядом через плечо, тем же чувством — утраты и чуждости.
Тогда он был просто мальчиком. Не героем, не чужим сыном, не частью чужой судьбы — просто мальчиком, который шёл туда, куда велели. Всё, что умел — это идти. Подчиняться шагу, глотать пыль, не задавать вопросов, не ждать чудес.
И он шёл. Шёл молча, по жаркой пыльной дороге, за спинами других, не зная, что в этот самый день, в этот последний поворот, он навсегда запомнит не брата, не улыбку, не чей-то взгляд через плечо — а только пропасть. Ту, что беззвучно, чёрной трещиной легла между ними, разделив их навсегда.
Глава 4.31. Отмахивание от чувства
Аллея вытягивалась в длинную, будто нарочно нескончаемую ленту, ведущую прямо в слепящий вечерний свет, где у края парковки ждал старый, облупленный грузовик с брезентовым верхом — потёртый, будто и он устал ждать этих детей изо дня в день. По обе стороны шелестели липы: листья пыльные, липкие от солнца, склонившиеся ветки тянулись почти до самой земли, словно прикрывая от лишних взглядов эту уставшую группу.
Воздух был густой, вязкий, пах карамелью, горячим металлом и чем-то ещё — может быть, старой грустью, настоянной на детских голосах, или памятью, притаившейся в тени, как забытый игрушечный мяч. Шли цепочкой: воспитатель впереди — сутулый, в мятом, тёмном пиджаке, с шагом усталым, как у кондуктора. За ним дети, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то толкался за место у борта. Шаги отдавались по плитке гулко, звонко, будто в пустом холле, где каждый звук — чужой.
Димитрий шёл последним. Он нарочно не догонял других — чтобы не слышать, чтобы шаги были только его. Шёл, глядя вниз, в дорожную пыль, в свои ботинки — с разными шнурками, в засохших пятнах. Казалось, что каждая пылинка прилипает намертво, делает шаг тяжелее, будто он тащит за собой не только усталость, но и что-то большее, чего нельзя сбросить.
