«Наверное, он из новых, — уговаривал он себя, думая о Владимире. — Недавно из приюта. А потом — забрали. Бывает».
Мысли были ровные, будто чужие, беззвучные, но за ними, за этим спокойствием, полыхала настоящая боль. Та самая, которая, если уж нашла, не отпустит ни за что.
Впереди шагал воспитатель — спина у него была сгорбленная, лицо сухое, будто выцветшее от солнца и усталости. Пиджак мятый, с локтями, которые всегда смотрят в разные стороны, голос — металлический, резкий, в нём не было ничего тёплого.
— Давайте, живее! — гаркнул он, не оборачиваясь, — Не засматривайтесь по сторонам! И не растягивайтесь, чёрт побери!
Дети послушно ускорились, стали громче, пытаясь спором, смехом, выкриками заглушить тянущее чувство усталости, эту вечную тоску. Кто-то поспорил за место у окна, кто-то схватил котомку, прижал к себе, как награду. Димитрий не спорил.
Он молча брёл в хвосте цепочки, ощущая на себе груз тяжёлого, липкого «всё равно». Оно облепляло его изнутри — как жара, как пыль, как нищий взгляд, который не замечают.
«Он ведь тоже, наверное, был один, — подумал вдруг, — до того, как его взяли. Таких много. Просто повезло…»
Мысль возникла неожиданно, и от неё стало только хуже. «Повезло». Это слово резануло, остро, как лезвие по голой коже.
Он увидел, как того мальчика — Владимира — кто-то выбирает, склоняется, гладит по голове, говорит: «Этот». А он, Димитрий, стоит рядом и жмёт в ладони ладанку. Стоит, потому что никто не сказал: «Его».
Никто не сказал. Никогда.
— Эй, Димка, — донёсся голос из цепочки. — Ты чего тормозишь?
Он не ответил. Шёл чуть в стороне, будто по другой дороге, в другой тишине.
— А ты его знаешь, того с великом? — не унимался веснушчатый мальчишка, догоняя, подпрыгивая, пытаясь поймать его взгляд. — Я видел, ты на него всё пялился. Твой знакомый, да?
— Нет, — коротко бросил Димитрий, даже не оборачиваясь.
— А чего тогда смотришь?
— Просто смотрел, — выдохнул он, глухо, как сквозь сон.
Веснушчатый пожал плечами и убежал вперёд — к тем, кто уже смеялся у грузовика, хлопал по ржавым бортам, наперебой делил места, как будто всё в мире — игра, и правила можно менять.
А Димитрий остановился. Не потому что устал — просто не мог иначе. Липы вдоль дороги казались одинаковыми, неразличимыми, но одна, ближе к самому выезду, была темнее, и от неё веяло едва заметной прохладой, как от воды в колодце. Он подошёл, прислонился лбом к шершавой коре, закрыл глаза.
Запах дерева слился с тонким, почти невидимым запахом ладана — тёплым, пряным, упрямым. Ладанка под рубашкой будто бы дышала — пульсировала в такт сердцу, напоминая: ты здесь, ты живой, это твоё, даже если ничего другого не осталось.
«Это не он, — убеждал себя Димитрий. — Просто похож. Просто новый сирота».
Он повторял это про себя, как заклинание, как спасительную формулу.
«Его выбрали. Меня — нет. Но это не про нас. Не про меня».
Где-то совсем далеко, на другой стороне парка, всё ещё звучала музыка карусели — приглушённая, дразнящая, чужая. Казалось, будто праздник нарочно задерживается, чтобы напомнить: не все приглашены.
— Димитрий! — резко рявкнул воспитатель. — Быстрее, не задерживай!
Он открыл глаза.
— Иду, — ответил тихо, почти на выдохе, будто боялся, что голос предаст его.
Сжал ладанку в кулаке — так крепко, что металл впился в ладонь, но стереть его не получилось. Чем сильнее сжимал, тем ярче чувствовал тепло: упрямое, живое.
Он шагнул прочь от дерева, пошёл к грузовику, туда, где ждали остальные. И дорога, и шаги, и липкий вечерний воздух — всё было не его, но он всё равно шёл, потому что так велит судьба: идти дальше, не ждать, не оглядываться.
В кузове уже сидели мальчишки: кто-то визжал, размахивая шапкой, кто-то жевал черствую корку хлеба, оставшуюся с обеда, кто-то с деланным равнодушием ковырял подошвой ржавую стенку. Димитрий залез последним, с трудом втиснулся в угол, сел спиной к жёсткому брезенту. Сквозь щель падал луч — яркая, острая полоса солнца, рисовавшая на грязном полу золотой шрам.
Он не смотрел на парк. Не хотел. Не мог.
Но, как ни отворачивайся, в голове стояло то же: блеск спиц на солнце, белоснежная рубашка, уверенный, взрослый наклон головы, всё это ощущение мира, где для тебя не осталось ни угла, ни дыхания.
«Он даже не посмотрел, — стучало у него внутри, — ни разу».
Грузовик вздрогнул, рванул с места. Пыль взметнулась, горячий ветер ударил в лицо, и Димитрий резко отвернулся, чтобы никто не увидел, как он морщится — не от солнца, не от пыли, а от чего-то такого, чего нельзя объяснить.
— Ну чего ты, — сказал вдруг сосед по лавке, парень помладше, — хочешь, я тебе дам велик на следующей прогулке? Не этот, конечно, наш, старый…
— Не надо, — ответил Димитрий коротко.
— Почему?
— Просто не хочу.
Он снова уставился в пыльный пол кузова, но перед глазами — всё тот же, чужой, недосягаемый мальчик. Всё та же лёгкая походка, когда тот шёл к взрослым, тот же уверенный жест — пальцы ловко поправляют ремешок на сандалии. Такой знакомый, будто всегда жил в памяти, и теперь, за секунду, стал чужим знаком.
Этот жест жёг изнутри, как клеймо.
«Отмахнись, — уговаривал он себя. — Ну, давай. Забудь».
Но забвение не шло. Вместо него приходила тяжесть — вязкая, холодная, как вода в затхлом подвале. Казалось, будто кто-то незримо вписал это в него — назавтра, на всю жизнь, и никакими силами уже не выцарапать.
Грузовик прыгнул на яме, дети заржали, кто-то подпрыгнул, кто-то сдвинулся ближе к борту. Воспитатель бормотал что-то себе под нос, щёлкал зажигалкой, не глядя ни на кого.
А Димитрий сжимал ладанку в кулаке, будто боялся, что если отпустит, то изнутри вырвется то самое чувство — и раздавит.
Ветер бил в лицо, горячий и сухой, словно пытался выдуть всё, что ещё держалось внутри. Солнце резало глаза сквозь пыльные полосы света, а за поворотом парк исчез окончательно — вместе со всем его шумом, с детским смехом, с этим нестерпимым звоном колокольчиков, с тяжёлым железом ограды, с блеском чужой, не для него придуманный жизни, до которой нельзя было даже дотронуться.
А в груди — странное тягучее чувство, не отпускающее, будто нить, натянутая до боли, связывала его с тем местом, где осталась кованая решётка, опалённая солнцем, и эта тонкая, едва заметная пустота, которую невозможно объяснить никому.
И, может быть, именно сейчас, пока грузовик прыгал на ямах, пока остальные орали и смеялись, в этом обыденном, ничем не примечательном мгновении, внутри него возникла первая крохотная трещина.
Тонкая, почти неощутимая. Та, что сначала кажется неопасной, пустяковой, но потом, с годами, с чужими голосами, с чужой радостью, с чужой любовью — расползается, разрастается, превращается в дверь.
Дверь, сквозь которую когда-нибудь, чуть слышно, хлынет тьма.
Глава 4.32.Возвращение в серость
Пыль, густая и тяжёлая, висела над дорогой, словно не решалась уступить место уходящим. Она клубилась в неподвижном воздухе, цепляясь за ресницы, заползая в рот и нос, липкая, как прокисший мед, и казалось — сама дорога не отпускала, держала за подол, как ревнивая хозяйка. Сквозь это марево с трудом пробивался глухой рокот мотора — грузовик, словно старый зверь, хрипел, дёргался на каждом бугре, рывками разрезал летний зной, выплёвывая из-под себя струи обожжённого воздуха, едкий дух бензина и тоски.
У кабины, поднявшись на подножку, стоял воспитатель — высокий, сухой, с вечной складкой раздражения на переносице. Его голос, резкий, чуть осипший, перекрывал и мотор, и детский гомон:
— Шевелись! Ну, не тормози! Быстро, кому сказано, быстро в кузов!
Дети сбивались в кучку у борта, кто-то дергался, кто-то вдруг засмеялся, споткнувшись на ходу, и тут же пополз вверх, хватаясь за раскалённый металл. Смех был какой-то отрывистый, не свой, — пустой, как жестяная банка, пустой до звона. Пыль скребла горло, мотор сипел, железо пахло — этим особым запахом, смесью машинного масла, пыли и чужой жизни.
