Бледно-зелёные стены, в серых, разлапистых пятнах, облезшие, словно покрытые лишайником, давили на глаза, на мысли. Лампочка под потолком мигала, но никто уже не замечал — все здесь были старыми знакомыми с этим светом, этим запахом, этим ожиданием.
За дверью с тусклой табличкой «Терапевт. Др. Д.С. Орлов» — шепот, шелест бумаг, хриплое «следующий», звучащее, будто заклинание.
Димитрий сидел за столом, сутулясь, будто пытался уменьшиться, исчезнуть в собственном халате. Белый халат давным-давно лишился своей свежести, на локтях — катышки, на груди — пятна йода, давно въевшиеся, как старые привычки. На столе — стопки пожелтевших карт, раскрытые ампулы, усталый стетоскоп, чашка с чайным налётом и коркой пыли на поверхности. Где-то в углу, скрипя, трещала настольная лампа — бросая на стены пятна жёлтого, дрожащего света.
— Следующая, — медсестра появилась в проёме, чуть привстав на цыпочки, голос её был хриплый, прокуренный. — Девочка, давай, не тяни, проходи уже.
Димитрий поднял глаза от бумаг.
В дверях стояла девочка — щуплая, как тень, с высохшими руками, спутанными, слипшимися прядями волос, лицо тусклое, белёсое, глаза огромные, потемневшие, будто в синяках. Она ступала аккуратно, будто боялась рассыпаться — по полу, сквозь свет.
— Садись, — мягко, не спеша, сказал он.
Она опустилась на табурет, ноги едва касались пола, и вся будто скукожилась в комочек, как воробей под дождём. Медсестра осталась у двери, лениво оперлась о косяк, скрестила руки.
— Что болит? — спросил он.
— Голова и руки, — голос еле пробивался сквозь шум в коридоре, тонкий, ледяной. — Всё время холодно.
Димитрий кивнул, взял её за запястье — осторожно, двумя пальцами, будто брал что-то хрупкое, ценное. Его собственные руки выдали дрожь, чуть заметную, неприятную — пришлось сжать пальцы, чтобы не выдать себя, не уронить этот миг.
Пульс под кожей бился неуверенно, срывался — слабый, рваный, словно и сам не был до конца уверен, стоит ли продолжать.
Он поднял взгляд.
— Давно болеешь?
— Мама говорит с весны.
— А мама где?
— Внизу ждёт.
Медсестра хмыкнула.
— Там у них очередь, как на хлеб. Все «ждут».
Димитрий не ответил. Положил ладонь девочке на лоб — холодный, как у покойника. И не просто холод кожи, а какой-то внутренний, костяной холод.
«Такое я уже чувствовал когда?».
Он не вспомнил. Только ощутил, как в груди кольнуло — будто сердце вспомнило само.
— Подними рукав.
Он осмотрел кожу на предплечье — синеватая, с прозрачными венами. Вдохнул — и уловил тонкий запах, почти неуловимый: железо, пот, немного сырости.
«Кровь не так пахнет, если всё в порядке».
— Ты ела сегодня?
— Кашу. Немного.
Он встал, подошёл к шкафу. Металлический, облезлый, с надписью «Лекарства». Открыл — внутри почти пусто. Несколько ампул, бинты, пузырёк с валидолом.
— Опять ничего, — пробормотала медсестра. — Склад не прислал.
— Принеси из лаборатории пробирку, — сказал он.
— Опять анализы? — раздражённо. — По карте у неё просто астения.
— Принеси, — повторил он, не поднимая голоса.
Она посмотрела на него пару секунд, потом пошла, хлопнув дверью.
В кабинете стало тихо. Девочка сидела, опустив глаза.
— Не бойся, — сказал он. — Мы разберёмся.
Она не ответила. Только шепнула:
— У меня иногда кровь из носа идёт… и мама говорит, что я должна больше спать.
Димитрий вздохнул. Взял со стола карандаш, отметил что-то в карте. Буквы плыли. Рука дрожала сильнее.
«Опять. Эти пальцы как будто не мои».
Он посмотрел на них. Тонкие, костлявые, с нервным подрагиванием, будто в них жила своя жизнь. Ладанка под халатом вдруг стала горячей, как камень, нагретый солнцем.
Он машинально коснулся её.
— Всё хорошо, — сказал он, но голос был чужим, низким.
Девочка подняла глаза. На секунду — прямо в его взгляд. В этих детских глазах было что-то… старое. Как будто она видела больше, чем могла.
— Доктор… вы устали?
Он замер.
— Почему ты так думаешь?
— Просто… вы как будто грустный.
Он хотел что-то ответить, но дверь распахнулась.
— Вот твоя пробирка, — медсестра поставила её на стол. — Но ты зря мучаешь ребёнка.
— Посмотрим, — тихо сказал он.
Он взял кровь быстро и почти незаметно — тонкая игла легко вошла в вену, крошечная дрожь прошла по девичьему плечу, но она даже не поморщилась. Лишь коротко глянула на него, задержав взгляд — взгляд этот был тяжёлым, взрослым, словно прожигающим изнутри, как будто смотрела не девочка, а кто-то проживший несколько чужих жизней, и видел в нём не только врача, но и самого Димитрия, и что-то далёкое за его спиной, за окнами, за целым коридором.
Свет над столом потрескивал, ампула перекатилась по стеклу, оставив на салфетке круглое мокрое пятно. Девочка медленно сползла с табурета, оправила тонкую кофточку, и шагнула к двери, почти не касаясь пола. Медсестра пропустила её, привычно придерживая плечо.
Когда дверь за ней захлопнулась, тишина стала почти вещественной — густой, как кисель, обволакивающей каждый угол. Димитрий задержал дыхание, потом встал и подошёл к окну. Стекло было мутным, в пятнах, и за ним — знакомый, до боли будничный вид: серый двор, забитый пылью, островки сорняков вдоль бетонной дорожки, несколько сонных голубей, перебирающих что-то в крошках. День клонился к вечеру — свет уже ложился косыми полосами на стену, в кабинете становилось прохладнее.
У двери шуршала бумагами медсестра — листала карточки, иногда хмыкала, выискивая фамилии. Всё это казалось частью одного непрерывного, вязкого времени, в котором каждый миг тянулся, не отпуская, а за окном медленно оседал вечер, собирая последние отблески дня на грязных оконных рамах.
— Ну что, Орлов, снова спасёшь кого-то из ничего? — сказала она, с усталой усмешкой. — У тебя дар, да?
— Дар, — повторил он глухо. — Или расплата.
Она не стала спрашивать, не поняла — просто глубоко вздохнула, словно с усилием втянула воздух, и вышла, прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок, щель между косяком и полом поглотила полоску света, и кабинет опустел окончательно.
Он остался один, чужой среди халатов, бумажных папок и запаха старого табака. Снял халат — тяжёлый, насквозь пропитавшийся летом и усталостью, повесил на спинку стула, будто сбросил с плеч не только ткань, но и что-то невидимое, ноющее, разъедающее. Сел на край стола, осторожно, чтобы не зазвенели ампулы, и вытащил ладанку — тянет вниз, горячая, тяжёлая, будто с каждым годом в ней оседала не только пыль, но и боль. Раскрыл её: внутри — сухая земля, тёмная, как запёкшаяся кровь, потемневшая от времени, напитавшаяся потом, чужой тоской и надеждами.
«Мама говорила, что она живая. Что хранит».
Эта мысль всплыла сама собой, мягко, без привычной горечи, только с лёгкой тенью тепла.
Он закрыл глаза, пытаясь укрыться от дневного света, от усталости, от всего мира. И вдруг — то же чувство холода, что заметил в руке девочки, только теперь оно не было внешним. Ледяная волна разливалась где-то внутри, пробиралась к сердцу, охватывала грудь, и казалось, будто сам воздух вокруг стал гуще, вязче.
Он поднялся, сделал шаг к двери — и мир качнулся. Потолок поплыл, лампа вздрогнула, вспыхнула и погасла на мгновение. В приоткрытом дверном проёме, среди шевелящихся, серых, усталых фигур, ему почудился мальчик. Маленький, худой, с ладанкой на шее, с взглядом тёмным и глубоким, как осенняя лужа. Стоит, не двигается — смотрит.
Димитрий моргнул, и видение исчезло. Только очередь, кашель, металлический скрежет стула по полу, глухой ропот голосов.
— Следующий! — крикнула медсестра, уронив карточку на стол.
Димитрий вернулся к себе, в кресло, за привычный стол. Взял в руки карту девочки, вчитался в её блеклый почерк, будто ища в этих строках что-то важное, ускользающее. В строке «диагноз» аккуратно вывел: «Подозрение на анемию — направить в областную лабораторию».
