Или хотя бы заставить этих несчастных лошадей носить подхвостники…
Элементарные санитарные нормы!
Прогресс тут буксует в буквальном смысле'.
Теперь я понимаю жалобу Мити на то, что грузооборот между «большой землёй» и колониями не растёт уже пятый год.
А куда ему расти?
Да тут и так выжимают всё, что можно, из этого туннеля.
А ведь не удержусь и напишу Мите письмо, что я об этом думаю.
Где-то на середине пути вспомнил самую длинную лестницу России из своего мира — на Торгашинском хребте в Красноярске. Та была выше в два с лишним раза, но куда комфортнее. Здесь же, толкая перед собой неповоротливую тележку, мы потратили на подъём добрых полчаса, постоянно уступая дорогу и лавируя между лужами.
Выйдя, наконец, из тунеля, я с облегчением вытер лоб. Руки отзывались приятной мышечной усталостью. Проклинать своё решение тащить всё самому я начал ровно в тот момент, когда увидел идеально ровный пол в здании телепорта на поверхности.
Преодолев арку, где несли службу имперские таможенники, я предъявил свои документы. Чиновник с безразличным видом сунул мой паспорт в углубление на столе, рядом с которым стоял магический кристалл. Тот вспыхнул белым, затем фиолетовым светом.
— Роду Пестовых воспрещён выезд с территорий колоний, — монотонно констатировал служащий, даже не глядя на меня.
— У меня есть личное разрешение Его Императорского Величества на месячный вояж, — парировал я, стараясь говорить так же бесстрастно.
Чиновник поднял на меня глаза, на мгновение в них мелькнуло удивление, затем он что-то пробормотал, ткнул в кристалл пальцем, и тот снова загорелся ровным белым светом. Нехотя поставив штамп, мужчина вернул документ.
— Счастливого пути, господин Пестов.
Выйдя из здания на свежий воздух, мы оказались на идеально уложенной брусчатке центральной площади Чусового.
Контраст был разительным.
После колоний, с их суровой практичностью, это выглядело как прыжок из провинции в столицу. Хотя, в принципе, колония «Павловск» могла посоревноваться с этим великолепием.
Пафосные строения в стиле эклектики с элементами барокко окружали просторную площадь. Рядом с нами высилось здание вокзала — настоящий дворец из красного кирпича с белокаменной отделкой, высокими арочными окнами и островерхими крышами. Он напоминал мне Казанский вокзал в Москве, только в миниатюре и с налётом уральской основательности.
Внутри здание оказалось ещё величественнее. Под высокими сводами с росписями на потолке сновали люди, громко объявляли о прибытии и отправлении поездов.
Я отыскал кассу первого класса и получил заказанные заранее билеты в купе повышенной комфортности. Тут же к нам присоединился Фердинанд Цеппелин.
Сам состав уже ждал у платформы. Настоящий левиафан: паровоз, лоснящийся чёрной краской, с блестящими медными деталями, дышал мощью и паром. За ним тянулись вагоны, раскрашенные в разные цвета, в зависимости от класса: сдержанные тёмно-синие — первый, зелёные — второй, и более простые, коричневые — третий.
Мы направлялись к своему вагону, когда по перрону прошествовала небольшая, но очень заметная группа.
Впереди с невозмутимым видом шёл пожилой господин с пенсне. Его окружала свита из четырёх человек: двое в алых ментиках — куртках с несколькими рядами пуговиц — и в блестящих киверах имперских гусар и двое в более строгих, но не менее внушительных мундирах гвардейской пехоты. Охранники бдительно и без лишней суеты озирались, мягко, но настойчиво расчищая путь своему господину.
— Кого это так торжественно провожают? — хмуро поинтересовался Амат, наблюдая за группой. — Кто-то из придворных господ или чин какой важный?
— Не знаком, — пожал я плечами и спросил, обращаясь к Цеппелину. — Граф, вы не узнаёте?
Немецкий инженер внимательно всмотрелся, но тоже отрицательно качнул головой.
— Нет, граф, — обратился он ко мне тоже по титулу. — В высших кругах Петербурга я, увы, не вращался.
Тут тихий, но уверенный голос прозвучал позади нас. Это говорил Василий Меркулов.
— Если не ошибаюсь, ваше сиятельство, это Михаил Христофорович Голубцов. Министр финансов, личный казначей Его Императорского Величества.
Мы втроём синхронно повернулись к секретарю. Василий слегка смутился под таким вниманием, но продолжил, демонстрируя блестящую осведомлённость:
— Да, это он. Я видел портрет в газетах. Говорят, Голубцов редко появляется на публике.
— Министр финансов? — Амат нахмурился ещё больше. — И он едет на обычном пассажирском поезде с парой гвардейцев? Почему не на специальном составе? Это же верх безрассудства!
Меркулов почтительно склонил голову.
— Сложно сказать, господин Жимин. Возможно, цель его визита требовала конфиденциальности, например, перевозка чего-то ценного. Спецпоезд привлекает куда больше внимания. А может, он просто возвращался с вод на курортах «Павловска». Даже министрам, полагаю, иногда хочется путешествовать без лишнего шума.
— Ну, насчёт шума он явно просчитался, — проворчал Амат, кивая в сторону свиты. — С таким эскортом его не заметит только слепой.
— Или, наоборот, это гениальный ход, — задумчиво сказал я. — Кто будет искать одного из самых влиятельных людей империи в простом экспрессе? Прятаться на виду это иногда лучшая тактика. Хотя… — я посмотрел, как Голубцов с охраной скрывается в своём вагоне, — это определённо добавляет нашему путешествию перчинки.
Мы продолжили путь к своему вагону, и я задумался: если Меркулов прав, и Голубцов везёт что-то важное, то его присутствие в поезде может стать магнитом для неприятностей. Я бессознательно потрогал внутренний карман пиджака, ощущая через ткань твёрдый прямоугольник визитницы.
Мысль о том, что там спрятано несколько антимагических пластин, сразу же согрела душу.
Сдвоенное купе в первом классе встретило нас тишиной, запахом дорогой кожи и полированного дерева. Мягкие диваны с бархатной обивкой, бронзовые бра, столик с прикрученной к полу вазой для цветов. Здесь всё дышало имперской роскошью. В наших покоях было два спальных купе и небольшая гостиная между ними.
Амат, не говоря ни слова, сразу рухнул на один из лежаков и провалился в сон.
Василий аккуратно расставил ящики в углу другого купе и занял пост рядом с ними, развернув перед собой свежий номер «Имперского вестника».
Вот так почти сразу после отправления поезда я остался с глазу на глаз с налысо побритым спутником.
— Граф Пестов, — почтительно кивнул Фердинанд фон Цеппелин, — может, кофе закажем?
— Конечно, а почему бы и нет, — я дёрнул за шнур, и меньше чем через минуту в дверях купе появился услужливый проводник.
— Чего господа желают?
— Кофе, и покрепче, — я посмотрел на секретаря, тот отрицательно мотнул головой. — Тогда, будьте любезны, два чёрных кофе.
— Один из них с молоком, — добавил Фердинанд.
Когда принесли напитки, мой секретарь Василий как-то понял, что я хочу поговорить с графом наедине. Он молча вышел в коридор, заняв позицию часового у двери.
Цеппелин откинулся на диване, положив руки на набалдашник своей трости. Его взгляд был направлен в окно.
— Господин фон Цеппелин, — начал я, первым нарушив молчание. — Ваша просьба помочь освободить человека… Она не даёт мне покоя. Вы рискуете многим, обращаясь ко мне, представителю… скажем так, не самого любимого в столицах рода.
Граф обернулся. Его глаза изучали меня несколько секунд, словно что-то взвешивая. Затем мужчина тяжело вздохнул, и его уверенное лицо смягчилось, выдав глубокую, затаённую печаль.
— Вы правы, граф. Это дело для меня крайне личное. Речь идёт не просто о талантливом инженере. Речь идёт о женщине, которую я люблю. О Мирославе.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями и бессознательно скользя пальцами по рукояти трости.
— Мы познакомились пять лет назад в Штутгарте, на международной выставке инноваций. Она представляла работу своего отца: усовершенствованный регулятор давления для паровых магистралей. Я — свои скромные наработки по аэронавтике. Вы бы видели её, граф! — в голосе нового знакомого впервые прозвучал настоящий, неподдельный огонь. — Ум, смелость, блеск в глазах! Она не просто понимала мои идеи, она видела их потенциал лучше меня. Мы говорили три дня без остановки. Мирослава была… единственным человеком, который видел в дирижабле не воздушный шар для ярмарок, а будущее.
