— ...и я говорю: которая гостья? Где значится? Ворота никого не вписывали! Старуху с лотком — тоже никто не вписывал! И малого конюхи не знают, а конюхи всех знают! Трое, трое за один день, и все — ниоткуда! Я обязан доложить: по академии ходят неучтённые!
Айра прикрыла глаза.
Трое за один день, в перепись. Смотрительницу она не сняла — зато развела в академии население.
Плащ, перчатки и лента снялись за углом разом. Третье снятие за день и самое быстрое: этому она сегодня выучилась накрепко. Из-за угла вышла смотрительница — своей походкой, со своим лицом. И с тем самым выражением скучной служебной озабоченности, от которого у дворни отлегает, а у нарушителей нет.
— Что за шум?
— Неучтённые! — Отт развернулся к ней целиком, сияя тревогой. — Трое! Старуха, малый и благородная гостья! Ходят — а нигде не значатся!
— Разберусь.
И разобралась. Это было несложно: все показания опять сходились на следователе. Только на этот раз следователь хотя бы знал, за что страдает. Старуха? Приходила с торгом, самовольно, ушла за ворота — впредь не пускать. Малый? Наёмный, при обозе, отработал и рассчитан. Гостья? Была проездом и уехала — к смотрительнице она отношения не имеет, что бы там ни рассказывал Торп.
— Уехала, — с сожалением повторил Отт. — А я думал... порядок у нас, показать не стыдно. — Он оживился: — Но заметьте! Всех троих — заметили! Никто не прошёл! Учёт, он такой: мимо не проскочишь.
— Не проскочишь, — согласилась Айра.
К вечеру двор доедал историю с удовольствием. Старуха, малый и столичная гостья за один день — это было богато, об этом стоило поговорить. Сошлись на том, что осень нынче людная — носит кого попало. Торп держался своей версии про родню и был непоколебим: уехала, не попрощавшись, — значит, точно родня, свои не прощаются.
А Айра стояла в прачечной, у тёмного окна, где стекло, как и в тот раз, работало зеркалом. И производила приёмку.
Три личины за день. Все три снялись — чисто, резко, одним движением. За угол входил один человек, выходил другой: это она умела не хуже прежнего. Хватка была на месте. Руки были на месте. Даже взгляд — и тот, если очень попросить и обозвать всё вокруг своим, соглашался не считать.
Не снялось одно.
Она смотрела на женщину в стекле — на её прямую спину, на её ровные плечи, на руку, которая уже опять, сама, шла к вороту. Последним усилием дня Айра удержала руку на полдороге. Женщина в стекле сделала то же самое, с тем же опозданием. Старуха, парень и барышня снялись и висели теперь на гвозде у Ним. А эта — не снималась. Эта уже и не надевалась даже — эта наросла изнутри, с лета, и звалась должностью. А до сверки оставалось всего ничего.
Под ней, под этой, что в стекле, когда-то жила девчонка, которую не запоминал никто, — лучшая её работа: три года — и ни разу никто не запомнил. Айра поискала её сегодня во всех трёх шкурах и нашла только след: девчонку делали голод, страх и чужие пороги. Ни того, ни другого, ни третьего при ней больше не водилось.
Жалеть об этом было бы враньём. Она и не жалела.
Она пошла на ужин — Тай ведь предупреждала, а спорить с Тай себе дороже. И уже на выходе из прачечной, на пороге, додумала последнее, служебное: то, что весь день ходило следом и ждало своего часа.
В день, ради которого всё затевалось, ей надо будет пройти по академии никем. А никем в перепись не бывает: сегодняшний день доказал это трижды, по числу шкур. Провал подняли бы на смех. Удачу подняли по тревоге.
Учёт, он такой. Мимо не проскочишь.
Глава 15. Своя рука
Глава 15. Своя рука
«Нам нельзя вдвоём», — сказала она позавчера, при полутёмных лампах, закончив доклад про дверь, которая поёт на два голоса.
«Тогда почему дверь хочет иначе?» — спросил ректор.
На это у Айры ответа не было — ни тогда, ни после. Вопрос она забрала с собой — при хозяине такие вещи не разворачивают, — и он прожил при ней две ночи. Первую провалялся под подушкой без всякой пользы — она всё равно не спала, слушала непривычно пустую кровать. Вторую проспала насквозь, до подушки не донеся ни единой мысли: день перед тем выдался ломовой, а тачка, как выяснилось, лечит от раздумий лучше всякого отвара. Наутро же она поступила с вопросом, как поступала со всяким добром не по карману: понесла разменивать.
В разменянном виде вопрос выглядел так. Пробовать надо. Пробовать у той двери нельзя: та дверь поёт, а в доме гость, который слушает стены. Всё равно что упражняться в карманной краже, засунув руку в карман к страже: теоретически возможно, и даже весело, но высок шанс остаться без руки. Вести его вниз, за арку, тоже нельзя: за защитой хозяин места слеп начисто. Хорош бы вышел вид: слепой ректор, зрячая воровка и дверь, которой на обоих, поди, наплевать.
А наверху, на втором ярусе, стояла дверца.
Хромая — так её приговорил Серак. Того же семейства, что и большая: резана под две руки, только верхняя выемка покуда жива, а нижняя омертвела ещё в прошлую зиму. Оживить некому: второй нужна своя рука, а таких рук, сказал он, нет.
Рук таких нет. Одна такая рука с того вечера ходила по академии, чесалась и очень хотела познакомиться со второй.
Пробовать надо на том, что не жалко. Дверца хромая, забытая, сторожит какую-то рухлядь. Не дверца — мечта.
Оставалось обставить дело прилично, то есть скучно, и тут пригодилась должность — та самая, которая не снималась. Раз не снимается — пусть работает. Смотрительнице положено смотреть. В том числе — внезапно. В том числе — ночью. Особенно ночью: это она объявила Отту у доски, с самым служебным выражением, на какое была способна с утра.
— Ночная проверка? — Отт распробовал слова, как пробуют хорошую наливку: маленьким глотком, чтобы не кончилась. — Хозяйственных помещений? Без предупреждения?
— В том и смысл. Предупреждённая кладовая — вооружённая кладовая.
— Верно. — В его взгляде обнаружилось уважение, которого она удостаивалась от него нечасто и всегда не за то. — Внезапность. Единственный законный вид коварства. Сопровождение дать?
— Какое же коварство с сопровождением.
— И это верно.
С тем он и остался, довольный: мир на глазах сделался строже. Айра пошла прочь, унося за пазухой законное право шататься ночью где ей вздумается. Ложь в этой должности становилась правдой в среднем за сутки. Врать было попросту невозможно: всё сбывалось.
Остаток дня она провела как всегда перед делом: снимала мерку с ночи.
Работа была старая, знакомая до зевоты, только вывернутая наизнанку: обычно она снимала мерку с чужого жилья, а теперь со своего. Своё от этого проще не делалось. У котельной она постояла с самым посторонним лицом, слушая, как истопник гремит заслонкой. Топить он начинал загодя, с темнотой, и потом всю ночь ходил за дровами через двор. Путь один и тот же: мимо поленницы, мимо жёлоба, обратно. Стража у ворот менялась после полуночного обхода и первую четверть часа обсуждала жизнь — слышно, между прочим, от самой галереи. Смотритель нижних кладовых поднимался ужинать после третьего колокола и застревал наверху надолго. Его втягивали в разговор, и обратно вниз он не очень-то рвался.
Всё это она знала и раньше — краем, по должности. Теперь знала как следует, по делу. Разница тут как между «видел монету» и «пробовал на зуб».
У доски объявлений вещал Торп. Слушали его двое новичков и почему-то конюх.
— Смотрительница ночами не спит, — доносил Торп со знанием дела. — Вообще. Ей нельзя: она пока спит — не смотрит. Потому и видит всё.
Святая правда. Сегодня, например, ни в одном глазу.
Конюх кивал. Дворня нынче вообще соглашалась легко. Который день стояла осень, и в эту осень пошли парами люди, отродясь парами не ходившие. Двор обсудил дело со всех сторон и вынес вердикт устами тётки из кастелянш: осень такая. Против осени не попрёшь. Айра и не пёрла. У неё ниже третьего яруса скопилось столько необъяснимого, что на здешнее, надземное необъяснимое она глядела почти с нежностью — как на младшего в семье: шумит, зато хоть понятно, где.
