Вот именно.
— Тогда запишу я, — сказала Айра.
— Что?
— Не что. — Она уже шла к поварне. — Чтобы поровну.
Кот отделился от поленницы и пошёл за ней, брюхом вперёд, не спеша: судя по морде, он давно ждал, когда до неё наконец дойдёт.
Дверь поварни была не заперта.
Марга не спала. Она сидела у стола, при одной свече, и чистила котёл, тот большой, который чистят раз в неделю и всегда почему-то ночью. На столе, рядом со свечой, стояла открытая чернильница.
— Ты ждала, — сказала Айра.
— Я котёл чищу.
— Ты ждала.
— Я котёл чищу, — повторила Марга и не подняла головы. — А чернила у меня всегда тут стоят. Мало ли кому ночью приспичит.
Айра сняла лист с гвоздя.
Он был исписан почти весь: сорок с чем-то строк, все разные, все кривые по-своему. «Тобб» поленьями, кухонные девчонки в столбик, прачка с дочерью, конюх, Гурт с Ягодой, Кессельроде с должностью и с «воду ношу» под ней, «Сарн» одним словом, выученное, с наклоном, «Тилла». Две строки стояли рукой самой Марги, вкривь и вкось: мёртвым расписываться нечем, и за них она писала по-прежнему сама. В самом низу, отдельно, у края, стоял «Арден», написанный медленно, с нажимом, рукой, которая давно не держала пера.
Место оставалось внизу, одна строка.
Айра поставила лист на стол, придержала угол, потому что бумага норовила скрутиться, и полезла за подкладку.
Перо лежало там, где лежало полтора года: у самых рёбер, в единственном кармане, куда не попадал даже медяк. Тёплое, тёмное, с коротко срезанным концом — под руку, которая пишет быстро. Он отдал его ей в ту зиму, когда уезжал на переговоры о чужой свадьбе, и отдал вместо имени: имени между ними тогда не полагалось ни в письме, ни на словах. Полагалось перо.
Этим пером была подписана вся её зима — та, когда оно скрипело за приоткрытой дверью, — и эта, которая только что кончилась.
— Ну, — сказала она перу. — Полтора года ты за меня подписывалось чужим. Давай теперь моим.
Перо, разумеется, ничего не ответило. Оно за всё это время не сказало ей ни единого слова, только грелось, и по этому теплу она узнавала, что он жив и помнит. Это, между прочим, больше того, что успевают сказать иные разговорчивые.
Она обмакнула его в чернила и подержала над листом, давая стечь лишнему. Этому её выучил Верен, который был уверен, что показывает ей, как правильно держать перо, а на деле показал, как не сажать клякс.
Рука не дрожала.
Она проверила это по-воровски, как проверяют карман: быстро и не глядя. Рука была спокойная.
И написала.
Медленно, на совесть, буква за буквой, как писала всё, что писала в жизни. Только теперь буквы складывались не в чужой росчерк.
Айра.
Одно слово: ни дома, ни курса, ни должности. Справа осталось пустое место, и она его так и оставила: рифмы к её имени всё равно не было, ей это ещё осенью сказал камень у ворот.
Чернила блестели, и она подула на них, потому что так делают все, хотя толку от этого никакого, и подождала, пока перестанут блестеть.
Марга бросила котёл.
Подошла, поглядела на строку сверху вниз, долго, как глядят на счёт, который наконец сошёлся. Потом взяла лист, отнесла к косяку и повесила на гвоздь, надолго.
— Ну вот, — сказала она. — Теперь кормлю.
И налила.
Миска была горячая, и Айра взяла её обеими руками, потому что так теплее.
— Стоя не едят, — сказала Марга. — Сядь.
Айра села к столу.
За окном поварни двор лежал сухой и тихий. Завтра были зачёты, Тень сдавала после четвёртого часа, и надо было ещё зайти к Скарбу насчёт извести, потому что своей ему до конца стены не хватит, и поправить на воротах вторую створку, у которой с осени скрипела петля, и напомнить Тоббу про водосток у прачечной, пока не начались дожди.
Дел, если считать честно, было на неделю вперёд.
Айра ела суп и считала их по порядку, спокойно: никуда они от неё не денутся.
Лист висел на гвозде у двери.
В самом низу, её рукой, стояло имя. Ниже кончалась бумага.
