Ну хоть кто-то сегодня доволен мной, а не стеной.
Тай нашла её у поленницы, как находила всегда: шумно, с разгона и жарко.
— Держи, — сказала она и сунула Айре в руки хлеб.
Хлеб был тёплый, завёрнутый в тряпицу, и от него так пахло, что у Айры в животе высказались все, кто там был, и высказались громко.
— Ты откуда его взяла?
— Оттуда. — Тай оглянулась через плечо на поварню совершенно по-воровски, и Айра успела обрадоваться, что учила её не зря, и тут же встревожиться, что учила слишком хорошо. — С доски, где остывает. Там их шестнадцать, ты думаешь, она их считает?
— Она их считает.
— Ну считает, — согласилась Тай. — Зато не скажет.
Айра ела хлеб и была себе противна настолько, насколько это возможно с полным ртом тёплого хлеба, то есть примерно нисколько. Отказываться от еды она так и не выучилась, и начинать было поздно.
За сегодня это был третий раз.
Первым был Тобб: принёс печёную картофелину в тряпке и сказал «упала». Упала она, поди, не сама, но Тобб врал так плохо, что спорить с ним было бы неприлично. Вторым был Скарб: молча положил на поленницу сухарь и ушёл к своей стене. Сухарь был из тех самых кладовых, откуда Скарб не давал ничего и никому, и Айра его съела с чувством, что за такую честь на улице дрались бы.
Теперь вот Тай с хлебом.
— Она правда тебе не наливает? — спросила Тай.
— Правда.
— Уже день целый?
— С утра.
— Так распишись, — сказала Тай тем тоном, каким говорят «так возьми и не будь дурой». — Это же две буквы. Ну, четыре. Ты умеешь, я видела.
— Умею.
— Ну?
Айра доела хлеб, свернула тряпицу и отдала обратно.
— Не сегодня.
Тай посмотрела на неё. Вертикальные зрачки сузились: у Тай это было вместо того, чтобы задать вопрос, который она задавать не собиралась.
— Ладно, — сказала она. — Тогда я тебе вечером ещё принесу.
И ушла к поварне, громыхая на весь двор, а на середине двора вдруг остановилась и пошла тише, потому что несла, судя по всему, уже следующий кусок.
Айра осталась у поленницы.
Дело было не в двух буквах. Дело было даже не в четырёх.
Она умела писать. Медленно, вкривь, с нажимом не там, где надо, но умела: полтора года она расписывалась за лари, за свечи, за фонарное масло, за войлок для кастелянши. Расписывалась она «Сол Р.». Чужим именем и росчерком, который сама же и выдумала на ходу при заселении, и всякий раз это было безопасно, потому что «Сол Р.» на бумаге не значило ничего: бумага верит тому, что написали, и не спрашивает, кто писал.
Своего имени она не писала никогда и нигде: ни в бумаге, ни углём на заборе.
На улице имя стараются не иметь: имя — это то, за что берут. Была Литейная, была девка с рынка, была тощая, была та, что с медяками, и все они прекрасно жили без единой буквы.
Написать имя — это остаться.
Вот в чём было дело. Не в Совете и не в бумагах: Совет уехал, бумаги все написаны, приходить некому. Просто три года улицы учили её одному: не оставляй следа. А тут надо было оставить след своей рукой, у всех на виду, на гвозде у кухонной двери, и потом каждый день ходить мимо и видеть себя написанной.
Ну и трусиха ты, Айра. За камнями в короб лезла, а тут карандаш.
Она посмотрела через двор на поварню, где висел лист.
Лист был исписан на две трети.
В сумерках, когда двор уже пустел, к поварне подошёл Арден.
Айра увидела его от поленницы, увидела первой, как видела всегда: больше его никто не замечал, пока он сам не подойдёт вплотную. В руках у него была лохань: посуду он мыл с прошлого лета и держался за это твёрдо, потому что ничего другого за ним тут не числилось.
Лохань он поставил у крыльца, постоял и поднялся по ступеням, к косяку, где висел лист.
Марга обернулась от котла.
— Тебе чего? — спросила она.
— Расписаться.
Марга посмотрела на него. Айра знала этот её взгляд: он выходил у неё, когда глаза говорили одно, а память другое, и слушала она память.
— Лохань твоя?
— Моя.
— Тогда пиши.
Он взял карандаш и держал его правильно, даже слишком правильно: так берут вещь, которой пользовались давно и с тех пор ни разу.
Писал он долго. Дольше Тобба, и совсем не потому, что не знал, как.
Айра стояла у поленницы. Букв ей отсюда было не разобрать, да и разбирать незачем: она это слово однажды уже писала сама. Летом, в старом листе, своей рукой и за него. Он тогда сказал: «Меня не записывают», а она ответила: «Уже записывают», и Марга сказала, что этого не знает, и не стёрла.
Сегодня Марга его опять не узнала. И опять не стёрла.
Он положил карандаш, куда велено, поднял лохань и пошёл к колодцу, и через десять шагов Айра уже не сказала бы, где он идёт, если бы не смотрела не отрываясь.
Его в лицо не помнит никто. И он написал. А я стою.
Мысль вышла короткая и оттого особенно противная. Айра честно попробовала её оспорить, и оспаривать оказалось нечем.
Ужин в тот вечер был на всю академию.
Так не делалось с осени: с осени столовая ела по курсам, по расписанию, тремя очередями, а дворня у себя, на задней ступеньке, и это никого не смущало, потому что так было заведено. Но академия только что вернулась вся, до последнего человека, зачёты начинались завтра, и Марга, судя по всему, решила, что раз уж все всё равно жуют одновременно, то пусть жуют в одном месте.
Столы сдвинули, и мест всё равно не хватило. Скамьи, те самые, дубовые, стёртые до блеска тремя веками штанов, которые зимой побывали помостом, а неделю назад вернулись в Большую аудиторию и встали каждая на своё меловое место, на один вечер снова вынесли, и Серак смотрел на это молча, но с таким лицом, что двое первокурсников понесли скамью медленнее, чем собирались.
Пахло гороховым супом, хлебом и мокрой шерстью: половина курса пришла с плаца.
На возвышении, где сидят преподаватели, в этот раз стояло ещё и кресло.
Кресло было ректорское, из кабинета. Принесли его по чьему-то распоряжению, только чьё это распоряжение, никто припомнить не мог, а спросить было не у кого: ректора в академии не было. В кресле сидела Дисциплина, пегая, с заломленным хвостом, и сгонять её не стал никто: должность у неё была старая, занятая ещё зимой, и по всему выходило, что законная.
На левом подлокотнике, вплотную к спинке, лежал Кот. Кресло было одно, а желающих двое, и Кот решил этот вопрос так, как решал всегда: занял, что мог, и сделал вид, что всегда там и лежал. Видела его одна Айра. Двор видел кресло с кошкой и слегка просевший левый подлокотник.
Ивар сидел рядом с креслом, а не в нём: на скамье, с краю, на последнем месте. Место это, если начистоту, было единственным за всеми столами, откуда видно и двери, и двор, и её.
Айра села с краю. Оттуда было видно дверь.
Гвалт стоял такой, что своих мыслей не слышно, и слава богам.
— Мама говорит, суп сегодня удался, — сообщила Тай, влезая на скамью с ногами и тут же снимая ноги, потому что мимо шла Шайза. — Мама говорит, потому что гороху дали отмокнуть. Мама вообще много говорит про горох, ты не представляешь.
— Представляю.
— Не представляешь. Она про него говорит с осени.
Шайза села напротив, поставила кочергу к скамье, потому что с кочергой она не расставалась, как Скарб с ключами, и посмотрела на Айру.
— Ты сегодня ела?
— Ела.
— С доски, с поленницы и от истопника, — сказала Шайза. — Я считаю не хуже кладовщика. Так не едят, так подбирают.
— Мам, — сказала Тай.
— Что «мам»? Я говорю, что вижу.
Марга шла вдоль столов с черпаком, и за ней две девчонки с кухни несли котёл. Миски она наливала не глядя, а глядела при этом на людей: так и шла, черпак работает, глаза считают. У Тай миска наполнилась с горкой. Кессельроде досталось с горкой и ещё полчерпака сверху, потому что «ест как двое». Тевру без горки. Сарну тоже, и сверху лёг хлеб.
Возле Айры она прошла.
Не сурово, не показательно, не с разворотом, а просто прошла мимо и налила следующему. Черпак не дрогнул.
