Марга прочла это дважды.
— Длинно.
— Это должность.
— Это у Отта должность. У меня ты ешь. — Она постучала карандашом по листу. — И ешь ты, между прочим, как двое.
— Я ношу воду.
— Вот и написал бы: воду ношу. Короче и понятнее.
Кессельроде посмотрел на неё сверху вниз, потому что был выше на голову и приучен смотреть так с рождения. Потом взял карандаш и приписал под своей строкой: «воду ношу». Строчка вышла кривая, потому что места уже не было.
Полгода назад он бы за такое вызвал её на дуэль, а сейчас взял и дописал, и дому Сол это, положим, ничего не стоило.
Сарн подошёл, когда очередь поредела.
Он вытер ладони о фартук, хотя глина на них не оттиралась годами, взял карандаш и написал «Сарн». Одно слово, и всё.
Марга поглядела на слово и спрашивать ничего не стала: ей и надо было имя.
— Заслонку у тебя ведёт, — сказал Сарн, отдавая карандаш. — К зачётам дымить начнёт. Вечером поправлю.
За спиной у Айры грохнуло: Тобб уронил оба камня.
— Заслонка не виновата, — сказал он.
Сарн повернулся к нему не сразу и без всякого выражения.
— Заслонка вещь честная. — По голосу слышно было, что говорит он это не первый год и не второй. — Её не закрепи, она и пойдёт. Виноват, кто не закрепил, а не она. Я всегда говорил и говорить буду.
— Знаю.
— Что знаешь?
— Что честная. — Сарн вытер ладонь о фартук. — Её ведёт не сама. Её ведёт косяк. Косяк и поправлю.
Тобб открыл рот, потом закрыл.
За полтора года Айра ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь спорил с ним про заслонку, — и не потому, что боялись, а потому, что до заслонки в академии не было дела никому, кроме него. Он оборонял её один, годами, от обвинений, которых никто не выдвигал. А теперь пришёл печник, поглядел и сказал, что она честная, — и обвинителей у Тобба не осталось совсем.
— Во-от, — сказал он наконец, и большего достоинства в этом дворе за зиму не выказывал никто. — Об чём и толкую.
— Камни, — сказала Марга, не поднимая головы от листа.
Тобб пошёл собирать камни, а Сарн ушёл к Корпусу, потому что в Корпусе к вечеру всегда что-нибудь остывало. Айра поглядела ему вслед, а потом на его строку, и подумала, что вот так, выходит, можно: одно слово, и никто не спросил, чьё оно и откуда.
А потом к листу подошла Тилла.
Она осталась в академии с той ночи, когда её привезли уликой. Везти её было некуда. За перевозом стоял дом, записанный по всем бумагам на женщину, умершую восемь лет назад, а печь в том доме сложил человек, который теперь топил здешние. Марга поселила её при поварне, не спрашивая, и Тилла с тех пор ходила по двору с узлом в руке, тем же самым, на два узла: восемь лет она держала его так, чтобы взять не глядя, и отвыкать не собиралась.
Она встала у косяка и посмотрела на лист.
— Я мёртвая, — сказала Тилла.
— Знаю.
— Восемь лет.
— И это знаю. — Марга протянула карандаш. — Ты ешь?
— Ем.
— Ну.
Тилла взяла карандаш и подержала его в пальцах, не примериваясь. Потом переложила узел в левую руку, потому что писать с узлом было неудобно, и вдруг поставила его на землю. Просто поставила, у ног, и он остался стоять.
И написала: «Тилла».
Ровным почерком, выученным, тем самым, каким в серой башне надписывают каталоги: буква к букве, с наклоном. Айра увидела эту строку от поленницы и почему-то отвернулась.
— Хочу, чтобы было записано, — сказала Тилла. Не Марге. Листу. — Восемь лет меня нигде не записывали. Ни в одну бумагу. Я думала, привыкла.
— И как?
— Не привыкла.
Марга сняла с полки миску, налила и поставила на приступку, не в руки, а на приступку: так у неё ели все, кто ест в дверях. Тилла села тут же, у косяка, с миской на коленях, а узел так и остался стоять на земле, в двух шагах, сам по себе.
Айра посмотрела на этот узел дольше, чем собиралась.
Карандашей за этот день сменилось три.
Первый пропал в третьем часу, и пропал не таинственно, а нагло: Марга отвернулась к котлу, обернулась обратно, а карандаша на гвозде нет. Верёвочка, на которой он висел, была перекушена чисто и аккуратно, без всякой спешки.
— Ага, — сказала Марга.
Двор оживился: двор такое любил.
Второй карандаш Марга привязала бечёвкой, толстой, посылочной, в три оборота вокруг гвоздя. Он прожил до четвёртого часа: бечёвку не перекусили, а распустили по волокну и оставили висеть кисточкой. Тевр из этого немедленно сделал вывод, что кто-то тут не только вор, но и, простите за выражение, мастер.
Третий карандаш Марга просто выдавала из рук в руки.
— Не отдам, — объявила она. — Пиши при мне и клади сюда. Кто уронит — сам полезет.
Нтаров видели двое. Тобб сказал, что видел одного и он был большой. Первокурсник Клинка — что троих, причём один стоял на другом. К вечеру во дворе говорили, что их шестеро и что они вынесли из кладовых бочку.
Скарб на бочку сказал только: «Бочка на месте», — и вернулся к своей стене.
К пятому часу третий карандаш был ещё жив, а лист исписался до половины, и на кухонном крыльце сложилась, вообще-то, вторая очередь: из тех, кто уже расписался и пришёл поглядеть, как расписываются другие.
Отт явился с листом. Встал так, чтобы видеть оба сразу, свой на отлёте и Маргин на гвозде, и некоторое время сверял, и Айра могла бы поклясться, что у него шевелились губы.
— Не сходится, — сказал он наконец. — У меня по довольствию все четыре курса и вся служба.
— И не сойдётся. — Марга не обернулась. — Твои по казарме, и едят они по курсу, я их поимённо не считаю. У меня на листе те, кому ты довольствия не выписываешь. Это другой счёт.
— Два счёта на одну академию.
— Так на неё и две двери.
Отт достал свой карандаш, из-за уха, и записал что-то у себя. Айра заглянула через плечо совершенно беззастенчиво: ей по должности полагалось знать, что пишут во дворе.
В графе «прочее» у него стояло: «Кухня. Свой список. Ведётся».
Слава богам. Мир не рухнул. Мир занёс в графу.
— А вы сами? — спросил Отт, не поднимая головы.
— Что сама?
— В листе кухни вас нет. — Он перевернул страницу. — Я не для графы спрашиваю. Я просто заметил.
— Ты всё замечаешь.
— Это моя работа, — сказал Отт и ушёл.
Академия готовилась к зачётам, и в этой готовности было что-то от рынка перед ярмаркой: все чем-то заняты, все шумят, и ни один толком не знает, что будет завтра.
Первый курс ходил парами. Айра сначала думала, что они привыкнут и разойдутся, но нет: они ходили по двое с самой зимы, всё те же двое с теми же двоими, а теперь ещё и зубрили вдвоём, сидя на ступенях Корпуса спина к спине. Одна пара, тонкая девочка из Архива и здоровенный парень из Клинка, вслух повторяла созывы: она говорила «третий созыв», он отвечал «третий созыв», она говорила «присутствовали», он отвечал «присутствовали», а дальше у него не шло. Айра послушала и мешать не стала: дело двигалось, просто медленно.
Возле столба с расписанием стояла Виерна.
— Восемьдесят один, — сказала она в лист. — С лектором.
Рядом стоял Аскель, с опущенными плечами и с лицом человека, у которого отобрали хорошую вещь и взамен выдали справку.
— С лектором, — повторил он. — Значит, лектор считается.
— Лектор ест, спит и читает. Считается.
— А если он не заметит, что его посчитали?
— Это не влияет, — сказала Виерна.
Айра прикинула, не сказать ли им, что лектор не заметил ни того, как стал невидимым, ни того, как перестал. На всякое сообщение он всё равно спросит, говорил ли кто-нибудь что-нибудь. Решила не говорить: у Виерны цифра сошлась, у Аскеля отобрали тайну, у Эйна был созыв, и все были при деле.
— Адептка Сол, — сказала Виерна, не поворачиваясь.
— Да, декан.
— Зачёты завтра. Тень сдаёт после четвёртого часа. — Виерна тронула лист на столбе, хотя лист висел как надо. — Смотрительство от зачётов не освобождает.
— Я и не надеялась.
Виерна кивнула — коротко, как отмечают сданное, — и ушла в Корпус.
