У поварни, через двор, у закрытой двери уже стояли двое: Ним и кто-то с ведром. Айра поглядела туда и стала разглядывать кладку так внимательно, как кладка того не заслуживала.
Двор к этому дню просох. Снег сошёл до последнего серого лоскута под северной стеной, и обнажилось всё, что он держал: две колеи от полозьев, щепа у колоды, потерянная кем-то ещё в осень варежка.
Ну вот и всё. Прозимовали.
Она обошла двор, как обходила всякое утро: сперва вдоль Корпуса, потом мимо поленницы, потом к воротам. Смотрительница видит академию всю: так ей объяснили эту работу полтора года назад, и объяснение с тех пор не менялось. Академия только каждый раз оказывалась чуть больше, чем накануне.
У ворот она вынула из фонаря огарок, обтёрла, убрала в карман: он числился по кладовым и числиться не перестал.
На левой створке, у самой кладки, стояла кружка. Глиняная, с отбитым краем, на поперечном пруте, куда её зимой поставил Вик, парень в сером: он ел у Марги, и за это его увезли. Створку в день, когда впускали Совет, распахнули до стены, и кружка уехала туда вместе с ней, и с тех пор её не брал никто. Марга сказала: пусть стоит. Айра поглядела на кружку и не тронула. Три года она брала всё, что плохо лежит. Эта стояла, где ей велели.
Стихоплёт в нише открыл глаза.
— Доброе утро, — сказала Айра.
Голова со скрипом повернулась к ней, потом дальше, к Скарбу с мастерком. Стихоплёт разглядывал корыто с раствором долго и неодобрительно. Гостю, который молча сел бы к нему в нишу, досталось бы, пожалуй, меньше.
— Стену кладут, — объяснила Айра. — Твою.
— Мою, — согласился Стихоплёт голосом жёрнова и надолго задумался. — Ложится камень к камню, ряд за рядом… — начал он и остановился. — В ограде. В награде. В отраде.
— В порядке, — предложила Айра.
— В порядке, — повторил камень с сомнением. — «Порядок» рифмуется с «кладкой» плохо.
— Зато честно.
Камень не ответил, но глаза прикрыл, и это у него значило, что мысль записана и будет обдумана, скажем, к лету. Голуби, сидевшие у него на плечах, вели себя нахально: их за зиму никто ни разу не прогнал, и они из этого сделали далеко идущие выводы.
Из целой кладки, в двух шагах от пролома, поднялся по пояс голый призрак.
Айра к этому давно привыкла и даже не оглянулась лишний раз. Он оглядел носилки, корыто, Тобба с двумя камнями и Скарба, который стоял над всем этим с видом человека, у которого сто девять и ни одним больше. И на лице у него сделалось выражение, какого Айра не видела ни разу за полтора года.
Он был доволен.
— Стена, — сказал призрак с чувством. — Наконец-то стена. Я это говорил зимой. Я говорил: дыра. Меня, разумеется, никто не слушал.
— Слушали, — сказала Айра. — Скарб считал.
— Считал он, а говорил я. — Призрак пошевелил бровями. — В моё время, между прочим, стены и не ломали бы. Их ломать некому было: у нас тут все были при деле.
И ушёл обратно в кладку, очень довольный собой. Айра успела заметить только, что ушёл он в целую стену, а не в свежую: свежей он, надо думать, не доверял.
Так. Первый счастливый человек за зиму — и тот голый и мёртвый. Отличное начало дня.
Скарб взял мастерок.
Работал Скарб молча и очень уж быстро для человека, который всю жизнь только запирал. Камень ложился в раствор, лишнее выдавливалось под краем, и это лишнее Скарб снимал мастерком и возвращал в корыто: раствор у него, судя по всему, тоже был счётный.
— Ты класть-то умеешь? — не выдержала Айра.
— Нет.
— Так зачем делаешь?
— А кто ещё? — Скарб уложил ещё один камень. — Кладовщик стену не кладёт, кладовщик её стережёт. Только каменщика у нас нет, а дыра есть. — Он придавил его ладонью. — Не бойся, смотрительница. Может, и не получится «как положено», так хоть дыру закроем.
В стене было два ряда, у Скарба на руках известь до локтя, когда дверь поварни отворилась и через двор пошла Марга. В одной руке у неё был молоток, в другой лист.
Айра посмотрела на лист издалека и поняла, что день, вообще-то, начался не со стены.
Лист был чистый.
Не «почти чистый», не «немного исписанный сверху», а чистый, белый, разлинованный, без единого слова. Прежнего листа он был больше раза в полтора, и по краю у него шла линия, отчёркнутая по линейке, а вверху, единственной строкой, стояло рукой Марги: «Кто ест».
Марга дошла до косяка поварни, стукнула молотком по старому гвоздю, чтобы держал крепче, и повесила лист.
— Всё, — сказала она двору. — Висит.
Двор посмотрел так, как смотрят на новую вывеску над старой лавкой: с интересом и без всякого доверия.
Первым расписался Тобб: он оказался ближе всех, с камнями в руках, и Ним, которая стояла у двери с самого утра, ему этого, кажется, не простила.
Он подошёл, вытер руки о штаны, потом ещё раз о штаны, взял карандаш и простоял над листом так долго, что Ним успела вздохнуть дважды.
— Пиши, — сказала Марга.
— Я пишу, — сказал Тобб. — Я думаю, как.
— «Тобб» пиши.
— А по-другому меня и не звали никогда. — Он повёл плечом. — Я думал, может, надо с должностью.
— Должность у Отта. У меня — кто ест.
Тобб написал «Тобб». Буквы вышли большие, как поленья, и одинаковые, как поленья же, и последняя «б» уползла за отчёркнутую линию, потому что места он не рассчитал. Отступил, посмотрел на своё имя и остался, кажется, доволен больше, чем сам ожидал.
Потом к листу полез первый курс — трое сразу, толкаясь и заглядывая друг другу через плечо.
— Куда, — сказала Марга, не повышая голоса. — Вы по курсу едите. Вам к Отту.
— А если мы тоже хотим?
— Хотеть можно. — Марга накрыла лист ладонью. — Лист один, а вас вон сколько. Кто миску в столовой берёт, тот у Отта и числится. У меня тут те, кто ест в дверях.
Первый курс посовещался и пошёл записываться к Отту, чем испортил ему, надо думать, весь вечер.
— А на случай нельзя? — спросила Ним из-за угла поварни. — В оба списка.
— В оба нельзя.
— А если один потеряется?
— Тогда придёшь и напишешь в тот, который остался.
Ним ушла, но по лицу у неё было видно, что она прикидывает, сколько таких листов надо припасти, чтобы никогда больше без них не остаться.
Юст явился с тетрадкой и потребовал внести его по всей форме: имя, курс, дата.
— Ты по курсу ешь.
— Я ем и во дворе. Когда выдают.
— Когда выдают, ты свою миску из столовой приносишь. Значит, ты у Отта. — Марга поглядела на него поверх листа. — А расписку требуй с того, кто тебя кормит.
Юст открыл рот, закрыл, записал что-то в тетрадку и отошёл с видом человека, который вышел из спора без потерь, потому что не понял, что проиграл.
Очередь у косяка двигалась. Айра стояла у поленницы, шагах в двадцати, смотрела и не подходила. Стоять и смотреть было её работой полтора года, и в этом смысле день выдался обыкновенный.
Расписались кухонные девчонки, конюх и обе прачки. Одна прибавила «и дочь», на «пусть сама» ответила, что дочери четыре года, и Марга подумала и разрешила писать за двоих.
Расписался Гурт, который в этот день привёз мешки, — и сбоку дописал: «с Ягодой».
— Лошадь? — уточнила Марга.
— Она у тебя овёс ест. Всякий раз. — Гурт подумал. — Я за неё расписался, чтобы потом не спрашивали.
Марга поглядела на строку и стирать не стала.
Тевр к листу подошёл, но писать не стал: ему было нельзя, как всем, кто ест по курсу. Он покосился на лист сбоку, будто на свою доску у колодца, и, судя по лицу, от какой-то мысли отказался.
— Даже не думай, — сказала ему Айра через двор.
— Я и не думаю. Фонд закрыт. — Тевр отступил от косяка. — Я только прикинул, сколько на листе строк.
— И сколько?
— Много. — Он подумал. — Была бы доска, я бы принял, кто последний.
Кессельроде расписался длинно, и ему было можно: воду он носил при доме Сол, а ел на задней ступеньке, как вся чернь.
Он поставил вёдра. С вёдрами он ходил и теперь, по одному в каждой руке, и шаг у него был всё тот же, с плаца. Вытер пальцы, взял карандаш и написал: «Кессельроде, управляющий дома Сол».
