— Ещё придёшь? — сказала Пава. Не спросила: у Павы это вопросом не бывало.
— Приду.
— Не откормили. Ну, придёшь — откормим, — заключила Пава и повернулась к следующему.
Обратно она шла засветло, а дошла к сумеркам: дорога длину выбирала сама, и сегодня ей было не к спеху. Впереди, над деревьями, стояли три башни, все три, и никуда не девались.
Ворота стояли настежь.
Обе створки открыли в тот день вдвоём, левую она, правую он, и с тех пор никто не закрывал. Под аркой было сыро и темно, как в погребе. Лёд, в котором зимовала карета Совета, Тобб в тот же день выломал и вынес, и на его месте лежал мокрый чёрный камень. У чёрной черты никого. Белую черту, которую вёл мелом капитан серых, оттепель стёрла до половины, и подновлять её было некому.
А в проёме, между створок, стоял человек без плаща, руки за спиной.
Не у поленницы. У ворот, там, где она стояла в день возвращения с каникул, когда съезжалась академия и он вышел к воротам, а не на крыльцо, как выходил всякий год. Тогда это понимала она одна. Сегодня видели все: Тобб, первокурсники на крыльце, голуби на камне и Кот, который сидел на кладке над аркой, там же, где сидел в озере, в отражении, и глядел на дорогу сверху.
Айра дошла до чёрной черты и остановилась, по привычке: у черты останавливаются.
— Я вышел встречать, — сказал Ивар.
— Академия вернулась ещё на той неделе. Вся. Я считала.
— Не академию.
Он приготовил это заранее, ещё у поленницы, когда брал полено раньше, чем она подала: по слову было слышно. Ей это не мешало. Готовил-то он для неё, а такие заготовки она, если по-честному, любила: в них было видно, сколько он думал.
Она переступила черту. Чёрную, стёртую, ту, что перед нишей, ту самую, через которую полтора года назад вошла впервые, с сумкой и с чужим именем на шее.
Стихоплёт повернул голову.
Со скрипом, как поворачивал её всякий раз, когда кто-нибудь входил. Веки поднялись, и каменные глаза легли на неё сверху, из ниши, как ложились в тот первый день: сквозь ворот, сквозь чужой ценник, который тогда висел под воротом. Тогда он смотрел долго, дольше, чем на всех. Сегодня он смотрел недолго, как смотрят в строку, где слово наконец встало.
Голуби снялись, и он набрал воздуха, как перед одой на весь двор, и Айра успела подумать: четыре строки, по чину, на одну рифму, и хоть бы одна тёплая. И ещё успела подумать, что рифмы на её имя нет, он сам сказал ей это у ниши осенью, и что с лета он не отдал ей ни строки: у камня молчание дороже оды.
— Айра, — сказал камень.
И всё.
Одно слово, тем голосом, каким читал оды через весь двор, только тихо: для неё, для ворот и для того, кто стоял в проёме. Ни второй строки, ни рифмы. Голова выпрямилась, веки опустились, и он опять глядел на дорогу.
Айра ждала продолжения, как ждала в первый день, а продолжения не было. Тогда она поняла: продолжения и не полагалось. Рифма не стих. Стих — это когда останавливаются. Он сам ей это говорил, у этой же ниши, и она тогда решила, что он умничает. Он не умничал. Он выдал ей ценник, как в первый день, только тогда на ценнике стояло чужое имя, а сегодня стояло её, одно слово. Дороже он не давал никому за все свои века, и она это знала, потому что слушала его у ворот каждый вечер, со свечой, с тех пор как ей дали фонарь.
— Складно, — сказала с крыльца поварни Шайза. Она стояла в дверях с кочергой, как стояла в мороз, только теперь с крыльца текло.
— Одно слово! — Это Тай, из-за спины матери. — Ему что, жалко? Он же камень, у него слов полно.
— Одно-то одно, — ответила ей мать. — А весит больше сотни.
Айра прошла под нишу и в этот раз под ней не задержалась: сегодня было незачем, ей всё сказали. Прошла под аркой, сквозь погребной холод, и вышла во двор с другой стороны, где стоял человек без плаща и глядел на неё так, как глядел в темноте у короба: коротко, и всё было видно.
Он всё слышал: стоял в трёх шагах. И ничего не сказал. Имя было её, а не его, и повторять за камнем он не стал бы.
— Ты ждал, — сказала она. Негромко, для него одного. Не спросила.
— Я встречал.
— Одно и то же.
— Это разные слова. — Он подумал. — Сегодня одно и то же.
Она стала рядом с ним, вровень, и они пошли через двор, не сговариваясь, как ходили с той ночи, когда каменные встали при коробе. Двор к этому привык ещё за одни каникулы. Ей самой привыкать было уже не к чему. Она назвала это себе простым словом, единственным, какое подошло: её ждали. Не караулили, не ловили, не стерегли, чтобы не сбежала. Ждали, у ворот. Первое правило улицы: где кормят, там едят. Второе она придумала сама, зимой, и никому не сказала: где ждут.
Список того, о чём никому, я ему за зиму выложила весь, до последней строки. Значит, это уже не в список. Это просто есть, без списка. Записывать некуда, ну и ладно. Буду помнить и так: память у меня уличная, без бумаги она крепче.
У восточной стены стояло белое дерево.
Оно стояло там всегда: голое, без единого листа, на пятаке, который все обходили, не глядя, и снег под ним не ложился ни в одну зиму. Айра прошла бы мимо, как проходила с первого дня. Но с дерева текла вода. Ровно, как со всех крыш, а с голого дерева течь нечему, и она свернула с дороги поглядеть.
На ветке были почки. Маленькие, тугие, красноватые, по всей ветке, до самого конца, и на следующей, и на всём дереве, сверху донизу, и с них капало.
— Ты это видишь? — спросила она.
— Вижу. — Он стоял рядом, у края пятака, и глядел туда же. — Отец не видел. И дед.
Ну, оттепель, она такая. Айра постояла под деревом ровно столько, сколько стоят у чужого прилавка, где всё дорого, и пошла дальше, и почки остались у неё за спиной, а она их запомнила: смотрительнице положено видеть всё, а такого она тут ещё не видела.
Кот слез с кладки и пошёл за ними следом, брюхом вперёд, не спеша, и всё это он, судя по морде, уже где-то видел.
У поварни Марга стояла в дверях, и в руке у неё был не черпак.
Карандаш. Обыкновенный огрызок, тот самый, которым она писала лист, и она его держала так, как держат чужой инструмент: правильно и с неудовольствием. За ней, на гвозде у косяка, висел лист едоков, тот самый, старый, с зимы, исписанный сверху донизу: лектор третьей строкой, «Смотрительница» рукой Марги, «Сивый», «Мельничиха. С мукой», и ещё, и ещё, до самого низа, где места уже не было.
— Лист переписываю, — сказала Марга. Не Айре, обоим. — Начисто. Старый весь исписан, а едоков у меня прибавилось. Новый повешу завтра. Пустой.
— Пустой?
— Пустой. Кто живой, распишется сам. Своей рукой. Я за живых больше не пишу: надоело. Кого на листе нет, того я не кормлю.
Айра посмотрела на карандаш, потом на лист. Писать она умела, медленно и на совесть. За лари и за свечи расписывалась, как положено смотрительнице, а своего имени не написала ни разу в жизни: ни на бумаге, ни на стене, ни на снегу.
— Я не пишу, — сказала Айра.
— Завтра и поглядим, — сказала Марга, и дверь за ней закрылась.
Глава 36. Последняя запись
Глава 36. Последняя запись
— Сто девять, — сказал Скарб пролому. — Считано.
Пролом не отвечал. Он был тут с той самой ночи, когда камень вышел из ниши и пошёл к воротам, не разбирая, где кладка, а где дорога. С тех пор в стене слева от арки была дыра в рост человека, с рваным краем и синими жилками поперёк. Всю зиму мимо неё ходили и привыкли. Айра тоже: у неё за эту зиму много к чему появилась привычка, и дыра в стене шла в том списке далеко не первой.
А сегодня у дыры стояли носилки с камнями, корыто с раствором и Скарб.
— Сто девять чего? — уточнила Айра.
— Камней. — Он не обернулся. — Я мерил осенью, когда стена была целая. Теперь померил дыру. Сто девять, если класть как положено, и сто двадцать, если класть как выйдет.
— А ты как будешь?
— Как положено.
Тобб таскал камни от кладовых, по два за раз, и складывал у корыта. От корыта тянуло сырой известью, а от этого запаха у Айры всегда чесалось в носу и почему-то делалось хорошо: так пахло в городе в конце зимы, когда чинили набережную и можно было греться у котла со смолой, пока не прогонят.
