— Воротился, — пробовал камень. — Превозмог. — И умолкал: и то и другое он уже отдавал, а повторяться не умел. А может, просто не хотел.
Рифмы у него кончались, а воротившиеся нет.
Отт принимал их в арке, с листом на отлёте. Ольдер вернулся первым, со связкой ключей на поясе, и ходил по двору так, будто ничего и не было: у него, поди, и в бумагах стояло, что не было. Потом вернулись остальные, и Отт на каждого говорил «значится»: за зиму это слово у него не износилось.
На третий день приехала дама в лиловом. Одна, без сундуков: везти ей было некого, сын её и так был тут всю зиму. Окошко в карете она открыла ещё в тумане. Хольт стоял на крыльце башни с книгой, плечистый, весь на виду, и делал вид, что кареты не заметил.
— Хольт! — крикнула она с чёрной черты. Тонким голосом, как кричала зимой в пустое место.
— Здесь, — сказал Хольт. Не сразу, сперва дочитал строку.
Она поглядела на него долго, за всю зиму разом, и из кареты не вышла: велела ехать. Окошко на этот раз закрыла. Сын стоял, где стоял, и был виден, а больше ей, похоже, ничего и не требовалось.
Первокурсники ходили парами.
Не как осенью, когда парами ходил весь дом, потому что Знак под крышкой сводил людей по двое. Теперь он лежал открытый в кабинете, и сводить ему было незачем, а первокурсники всё равно ходили по двое, вот что было странно. Всякий раз те же двое, будто их разбили на пары на плацу и забыли разбить обратно.
— Знаки, — объяснила Виерна.
Она шла через двор к столбу, застёгнутая по-зимнему, хотя капало, с листом, и пары обошла, не повернув головы.
— В тот вечер каждый Знак вспомнил, чей он. И с кем. Первый курс это запомнил. Они теперь ходят с теми, с кем вспомнилось.
— И долго будут?
— До сессии. — Виерна сняла с гвоздя своё расписание, дописала внизу строку и повесила обратно. — По двое. В расписании.
На листе так и стояло, её рукой: зачёты по дням, по факультетам, и внизу, отдельной строкой, «сдают по двое». Айра прочла и не удивилась: у Виерны ничего не терялось, даже Знаки.
У колодца, где с зимы стоял столб с доской, Тевр стирал с доски слово.
«Когда». Одно слово, чужой рукой. Про что это «когда», на доске не писали: другого «когда» в академии за зиму не завелось, а это было про неё и про человека у поленницы. Он стирал его рукавом, тщательно, до последней буквы, и жестянка стояла у ног.
— Закрываю, — сообщил он Айре. — Ждал, пока съедутся: возвращать было некому. Ответ дал Совет, при всех, а на Совет фонд ставок не принимал. Виерна сказала: сначала доучиться. Значит, после зачётов. Возвращаю всем. На «никогда» так никто и не поставил.
— А кто выиграл?
— Никто. — Тевр поглядел через двор. — Один не ставил. Он знал.
Кессельроде шёл от колодца с двумя полными вёдрами, как ходил с середины зимы, шагом с плаца. Воду он носил и дальше: управляющий дома Сол получил это условие вместе с должностью и не спорил. У столба он не остановился.
— Не женился, — сказал ему Тевр в спину. Негромко, фонд никогда не кричал.
— Совет учредил ей дом, чтобы женился, — отозвался Кессельроде, не оборачиваясь. — Считаю за выигрыш.
— Фонд не принимает того, что знают.
— Тогда возместите.
— Вы не платили.
— Тогда мы квиты.
Он донёс вёдра до поварни, и на слове «квиты» вода в них не плеснула. Тевр проводил его взглядом, потом поглядел на пустую доску и сказал Айре с сожалением, что это не ставка, а счёт. Счетов он не ведёт.
Считаю за выигрыш. Ну да. У меня, между прочим, есть управляющий, который считает мою свадьбу своим выигрышем. Дому Сол и двух месяцев нет от роду, а тут уже азартные игры процветают. Не уверена, хорошо это или плохо…
Вечером, когда возвращались последние адепты, Айра стояла у поленницы и подавала Ивару поленья, и это у них было вместо разговора. Он взял полено, поглядел на ворота, где Стихоплёт скрипел очередному приезжему, и сказал ей то, что она и так видела:
— Дом полон.
— Полон.
— Кроме одной.
Айра подала следующее и не ответила: она с каникул не выходила из этих ворот ни разу, и он это знал. Зимой ворота держали на запоре, потом в них стоял камень с мечом, а с тех пор, как их открыли, она из них просто не выходила. Не потому, что нельзя. Потому что незачем. Задние воротца не в счёт: воротцами ходят ночью, и камень их не видит.
— Дорога свободна, — прибавил Ивар, кладя полено. — Стойки сняли, когда уезжал Совет. Гурт видел с тропы, как серые грузили их на сани. На дороге теперь одна дорога.
— Я знаю.
— Я и не спрашивал.
Он не спрашивал, это он умел. Только полено он взял у неё из рук чуть раньше, чем она его подала, и это у него, положим, называлось спросить.
В город она пошла за солью.
Не за той, что кончилась в начале зимы, ту давно привёз Гурт задними воротцами, а за той, что кончится к лету.
— Соль не портится, — сказала Марга. — И ноги тоже. Дорога свободна, вот пусть свободная дорога кого-нибудь наконец и покормит.
— Смотрительница за солью не ходит, — поспорила Айра, для порядка.
— Смотрительница у меня по листу. А по листу у меня ходят все.
Гурт предлагал телегу, и Ягода даже не косилась, но Айра пошла пешком: пешком было надо. В начале зимы она собиралась в город на этой самой телеге, и Ивар держал её за локоть, при Тай, пока она не слезла: список с переписью поедет, а она нет. Тогда на дороге были стойки. Теперь на дороге лежала одна дорога, чёрная, голая, и туман по сторонам стоял жидкий, весенний, и глядел на неё лениво, по-соседски. Она поглядела в ответ, и на этом они, как-никак, разошлись.
Через ворота она вышла впервые с первого дня после каникул, когда ходила с Иваром смотреть будку. Стихоплёт не повернул головы: выходила своя, а своим на выход он читал, только если уезжали насовсем. Она не уезжала. Она шла за солью, и это камень видел.
В городе оттепель была грязнее, чем в академии, и честнее. Снег на рынке лежал серый, под ногами стояла вода, и все ряды пахли тем, чем пахли всегда: горелым маслом, мокрой шерстью и злым духом красильни через два переулка. Айра прошла рынок насквозь, не поднимая глаз и не опуская рук в карманы: приличная уже полтора года.
Соль она купила у той же лавки, что и Гурт: два мешка, за серебро из ящика смотрительницы. Серебро было уличное: задаток за её голову, который Сычуг, Пава и Гарда взяли и никого не выдали. За неё дали, значит, ей и тратить, а тратить на всех, так она зимой и решила. Соль на всех и вышла. Лавочник пересчитал серебро на ладони, дважды, сбился и посмотрел на неё с уважением: за соль тут серебром не платили.
— За соль? — переспросил он.
— За соль. На всех.
Он пересчитал в третий раз.
Заплатила серебром за соль. На рынке. Сама. Скажи мне это три года назад, я бы у этого человека кошель срезала просто из принципа.
Мешки она оставила у лавки: Гурт заедет к вечеру, он обещал. А сама пошла к Паве.
У Павы было как всегда: пар над котлами, постояльцы на лавках, половник в руке, которым она и черпала, и правила. Она увидела Айру через головы, как видела всех, и сказала то, что говорила ей всякий раз:
— Худющая.
— Кормят.
— Плохо кормят. Садись.
Она села на лавку с краю, откуда видно дверь, и Пава налила ей, не спросив. Похлёбка была с луком и с чем-то ещё, о чём лучше не спрашивать, и спрашивать она не стала. Айра ела медленно, половину, потом ещё половину, а Пава над ней ни о чём не спрашивала: ни где была, ни что там за карета стояла во льду у чёрной дороги, ни кто она теперь такая. Имени она не знала никогда, не узнала и сегодня. Айра ей и не сказала. Пава кормила, а не спрашивала, и чинить это Айра не собиралась.
За похлёбку она положила на доску медяк.
Медяк стукнул о жесть, в которую Пава складывала плату, и звякнул. Как ему и положено: коротко, по-медному, с тем звуком, за которым Айра три года ходила по всем ящикам и кружкам города. Зимой на дороге медяки падали в прорезь без звука. Этот звякнул, и она это отметила, и больше ничего: монета вернулась в оборот.
