Он услышал: карета едва тронулась. Что он на это подумал, она не узнала. Карета без герба прошла под аркой, и камень в нише на неё не взглянул: Совет он уже проводил, оптом.
Двор опустел. Ну, не совсем: Никандр колол, Серак у козел собирал свои клинья, Отт стоял с листом, Тай опять на крыльце, Марга в дверях поварни с черпаком. Просто Совета в нём не стало, и двор сделался таким, каким был всю зиму: своим.
Под самыми воротами, за аркой, карета Совета стояла, где стояла: во льду по ободья, с открытой дверцей, со снегом на крыше, слоями. Совет уехал, а она осталась: вырубать её было некому, и Совет о ней, кажется, попросту забыл. Кучер стоял при ней. Тот самый, которого Айра зимой отпустила греться к окну поварни. Он проводил глазами последнюю карету, посмотрел на свою, потом, через арку, на Айру.
— А мне куда?
— Тебе велено стоять.
— Велено. — Он подумал. — А уезжать?
— Уезжать не велено.
Он сел на подножку. Марга с крыльца показала ему черпак, и он кивнул: кормить его тут будут, это он, как-никак, выучил. Карета осталась стоять во льду, при кучере, при открытой дверце, и ждать ей теперь было некого.
Тай подошла к коробу.
На два половника, как ходила всё утро, согнувшись. Дошла, разогнулась и посмотрела на камень, на Кота, на Айру, на Ивара, на всё это разом, как на поленницу: держится ли.
— В дом, — объявила она.
И протянула Айре половник черенком вперёд: второй, тот, что зимой побывал у Отта и вернулся.
— Первая вещь в доме должна быть кухонная. Мама говорит. У тебя теперь дом, а в нём ни половника. Так не бывает.
— А ты?
— А у меня первый. Мне и одного хватит. Я уже и без него могу, я проверяла. — Она подумала. — Один раз.
Айра взяла. Половник был тёплый насквозь: Тай грела его всю зиму, и он от этого стал совсем ручной. Первая вещь дома Сол. Кот поглядел на половник с большим уважением.
— Госпожа Сол.
Ивар выговорил это, как полтора года выговаривал «адептка Сол»: ровно. Только пауза перед «госпожа» была новая, и она её услышала, и ей это понравилось. Вот так, просто: понравилось.
— Беритесь за тот край.
— Куда?
— В кабинет. Там кресло. Оно, я слышал, занято.
— Занято. Дисциплиной.
— Подвинется.
Половник Айра положила в короб, к камню: крышки всё равно не было, а место было. Короб они подняли вдвоём. За оба края, не наклоняя, и Кот на краю не шевельнулся: ему было всё равно, кто несёт, лишь бы несли. Тай пошла рядом. На одном половнике, потом, на середине двора, и без него: она перехватила его черпаком вниз, как на суде, не для драки, и шла сама, и никто её не поддерживал, и заметила это, кажется, не она сама. Заметила Айра. И ничего не сказала: скажешь, потребует добавки.
Колокол ударил снова, к следующему занятию.
Они не остановились. Шли через двор с открытым коробом под две руки, мимо поленницы, мимо колоды, где Никандр положил половины на ряд и проводил их взглядом, мимо столба с листом «Занятия. Колокол в девять», к Корпусу, к двери, за которой в кресле их ждала Дисциплина.
А за воротами, во льду по ободья, стояла карета с открытой дверцей, и кучер сидел на подножке. Снег шёл на них обоих, мелкий, по-зимнему. До оттепели было ещё далеко.
Глава 35. Оттепель
Глава 35. Оттепель
С карниза капало.
Айра услышала это раньше, чем открыла глаза. Капли падали по одной, с тем звуком, с каким на рынке к вечеру бросают медяки в жестянку. С начала зимы этого звука не было. Она полежала и послушала: капля, ещё капля, потом две подряд, потом сразу много, и стало ясно, что жестянку кто-то опрокинул.
Ну здравствуй. Долго же ты шла.
Двор с утра лежал серый и мокрый, как половик у поварни, и снег на нём за ночь осел на ладонь. Ивар у своей поленницы перекладывал верхний ряд: с дров текло, и мокрое он клал наружу, а сухое внутрь. Без плаща, как всю зиму. В оттепель без плаща было, в общем, уже можно, и он, похоже, считал, что дождался.
Огарок из фонаря она вынула, как всякое утро, и убрала в ящик: она по-прежнему была смотрительницей, а огарок по-прежнему имуществом. Камень в разбитой нише стоял с открытыми глазами и глядел на дорогу. Голуби сидели у него на плечах мокрые и недовольные, потому что текло и на них.
А под аркой, за воротами, лёд отпускал карету.
Ту самую, которую Совет, уезжая, оставил ей у ворот, как оставляют на прилавке вещь, за которую не сторговались: дверца открыта, садись сама, а мы подождём. С отъезда Совета прошло полтора месяца. Полтора месяца двор отвыкал от шуб, а карета простояла во льду по ободья, серая от снега, и дверца всё это время висела нараспашку. Теперь лёд под колёсами потемнел и пошёл водой по краям, а отпустить не мог: слишком долго держал. Айра это знала по городу. У водостоков телеги вмерзают за одну ночь, а вытаивают неделю, и ждать никто не ждёт: берут кувалду. Кучер сидел на подножке в мокром тулупе и глядел на воду под собой, как на новость.
— Поехала, — сообщил он ей. Не радостно и не грустно: доложил.
— Не поехала. Оттаяла. Это разное.
— А когда поедет?
— Когда лёд разобьют.
— Чем?
Вот с этим и вышла заминка. Кувалда в академии была одна, у Скарба. Лагерь Совета просил её ещё зимой, и Скарб не дал: Скарб ничего не давал, на этом стояли кладовые. Айра тогда так и сказала лагерю, и не соврала.
Она не успела додумать, к кому теперь идти, потому что Скарб шёл сам. От кладовых, через двор, с ключами на поясе и с кувалдой на плече: тяжёлой, ржавой, с рукоятью в тряпке. Дошёл до арки, поглядел на карету, на лёд, на кучера, и поставил кувалду на камень, рукоятью к Айре.
— Не даю, — сказал Скарб. — Сам принёс.
И ушёл обратно к кладовым. Между «дал» и «принёс», выходит, лежала вся разница на свете, и объяснять её он не собирался. Айра решила это запомнить: Скарб принёс, сам, а то ведь не поверят.
Тай подошла со стороны поварни, без половников, и первым делом поглядела не на кувалду, а на лёд.
— Я могу, — предложила она. — Растоплю сама. Я её в тот раз за час заморозила, могу и обратно.
— Скарб принёс кувалду.
— Ну.
— Скарб. Принёс. Ты понимаешь?
Тай посмотрела на кувалду, теперь с уважением, и согласилась: тогда пусть, один раз.
Кувалду взял Никандр. Он остался, когда уехал Совет, никому не объяснив зачем: Отт вёл его по графе «прочее», а по этой графе вопросов не задавали. С рассвета он колол дрова, как повелось, а теперь отставил колун и взялся за кувалду так, будто она ему давно причиталась. Айра встала сбоку и показала куда: по льду у обода, не по колесу, и не сверху, а наискось, чтобы трещина пошла от кареты, а не под неё. Этому её научили у водостока, за медяк, года три назад, и тот медяк окупился только сегодня.
Никандр ударил, и лёд треснул с таким звуком, будто во дворе уронили бочку, и кучер на подножке подобрал ноги. Второй удар, третий. Ивар от поленницы не подошёл: он смотрел оттуда, с поленом в руках, и по лицу было видно, что кувалду он бы держал иначе, а говорить об этом не станет. Правильно, в общем: с поленницы виднее.
Колёса вышли на четвёртом ударе, все четыре разом, и карета качнулась. Лошади, которых кучер запряг ещё затемно, тронули сами, на шаг вперёд, и встали: ждать им тоже надоело.
Даже лошади поняли. Совету на это понадобилась зима.
Никандр вернул кувалду на камень, рукоятью к Айре, как её и поставили, и отряхнул ладони, будто от щепы.
— А мне куда? — спросил кучер.
— Тебе велено стоять, — напомнила Айра.
— Велено.
— А ехать?
— Ехать не велено.
Кучер знал это наизусть. Выучил давно, как выучил окно поварни, где кормят.
— Велю я, — сказал Никандр.
Без нажима, как говорил всё. Он поглядел на дорогу и на туман вдоль неё, который в оттепель стоял пожиже, и полез внутрь, на сиденье, где с зимы лежал снег и теперь лежала вода.
— Я из Совета. Карету им верну: у них недостача, они этого не любят.
