А?
— Чего?
— Судя по тому, что я о вас знаю, вы не сталкивались с таким делом, как управление одним из благородных домов. Жизнь на улице — это прекрасно, но здесь вам понадобится знающий человек.
Всю зиму он говорил ей «ты». Сейчас выговорил «вы», и Айра поняла, кому это «вы»: не ей, дому. Ей он «вы» не сказал бы и под колуном.
Он просился в управляющие. Ему нужен был дом, всё равно какой, а дому, по правде, нужен был кто-то, кто знает, с какой стороны у дома дверь. Она не знала. Она знала, с какой стороны у дома забор.
— В моём доме носят воду.
— Я носил. Всю зиму. Вы видели.
— Беру. Управляющим. Воду носить будете и дальше.
— Разумеется.
Он не остановился и не кивнул. Он дошёл до колодца, поставил вёдра и постоял, спиной, недолго. Лорд Кессельроде снял правую перчатку, медленно. Он подошёл к колодцу, и сын повернулся, и отец подал ему голую руку. Так руку подают не сыну, а человеку, у которого есть своё место, хоть бы и в чужом доме. Сын её взял. Оба молчали, и Айра отвернулась: на такое при чужих не смотрят, а она тут была чужая.
— Дом Сол, — сообщил Отт листу. — Двое. Одна в доме, один при доме.
— Слово Кер.
Это Альена Совету, не Айре, и трость у неё упёрлась концом в снег.
— Дом Кер обещал Совету адептку Сол живой и далеко. Живая, вот она. Дом её в Лиаре-у-Реки, над водой, и это далеко. Слово Кер исполнено.
Кер, к слову, и тут не проиграла. Она никогда не проигрывала: она пересчитывала, и на этот раз вышло так, что Айра осталась во дворе, а слово осталось при Кер. На рынке за такое уважают. Айра и уважала, только издали.
По бумаге. Совет записал, Отт записал, Кер сочла. Казённее не бывает. Выходит, моё.
— Дом Дейн, — назвала Альена.
Ивар поставил скамью.
Он держал её всё это время за конец, а Серак за другой, и Серак не торопил. Теперь Ивар выпрямился, заложил руки за спину, как стоял на досках, и ответил домам, а не Кер.
— Дом Дейн подчиняется решению Совета.
Гладко. Так гладко, что Айра увидела: он это припас. Ещё ночью, под аркой, поди, когда Никандр досчитал вслух. Прошлой весной Совет женил его без спросу, и лицо у него тогда было это же самое. Она это себе записала и решила: пусть. Ему это, вроде бы, нравилось.
Тай пихнула её локтем, не оборачиваясь.
— Он лицо сделал. Видела?
— Видела.
— Такое, будто ему велели, а он и сам хотел. Я такое у мамы видела, когда ей велят подложить дров.
— Дом Сол, — назвала Альена.
И Айра поняла, что говорить полагается ей, и не знала что.
Что такое слово рода, она знала с прошлой весны, со столицы, когда Ивар поставил его за неё перед всем залом. Тогда за неё сказали. Сейчас сказать было некому: дом Сол стоял тут же, в снегу, один человек, и человек этот полтора года назад ещё пересчитывал выходы из зала.
— Дом даёт слово рода, — подсказали рядом.
Это была Адалис. Таз свой она так и не донесла: стояла в двух шагах, за чужими спинами, и говорила, не глядя, вполголоса, в сторону, чтобы слышала одна Айра.
— Скажите: дом Сол даёт слово рода. Дальше не надо. Дальше говорит Совет, а вас больше не спросят.
— Откуда вы знаете?
— Это слово говорили за меня. Прошлой весной, на моей свадьбе. — Адалис взглянула на мать поверх шуб, коротко. — Которой не было. Я запомнила.
Айра вышла из-за шуб на шаг вперёд, к коробу. У прилавка так делают, когда цена уже названа и осталось сказать «беру».
— Дом Сол даёт слово рода.
Никто не пошевелился: слово легло на снег, как ложилось на камень в столице, и снег его принял.
— Совет слышал, — подтвердил Дейрус.
— На общее имя детей и дела, — начала Альена, и от Корпуса, через двор, её перебили.
— Это потом.
Виерна: прямая, застёгнутая до горла, она шла через двор за последней скамьёй и на Совет не глядела нарочно, всей спиной.
— Сначала доучиться. Второй курс, адептка Сол. Зачёты в расписании. Общее имя детей в расписании не значится.
— Дом Сол не возражает.
— Совет тоже. — Дейрус. — Совет никогда не мешает учить.
Виерна взяла скамью за конец. Серак за другой. Они понесли её к Корпусу, и это была последняя скамья с помоста, и Совет остался стоять вокруг короба на голом снегу, и делать ему тут было больше нечего.
Кареты пошли к воротам.
Как въезжали в первый день: одна за другой, через проём, и в проёме случился затор, потому что за зиму кареты Совета ничему не научились. Брук вышел под арку и махнул первому кучеру: правее. Мела из-за уха он не достал: черта была не для карет.
Айра стояла у короба. Ивар с другой стороны, руки за спиной, и Кот между ними, на краю короба, глядел на кареты, как на гостей, которые засиделись.
Кареты заметил и Стихоплёт.
Глаза он не закрывал с вечера. Он повернул голову к первой карете, со скрипом, и в скрипе было слышно, что камень работает. Совет входил без приветствия: камень тогда отошёл в нишу и не прочёл ему ни строки. Совет выходил, а провожать у камня был свой закон. Он набрал воздуха столько, сколько набирал всегда, и Айра подумала: сейчас Совету достанется. Не ошиблась.
— Совет приехал, сел и заседал.
Совет судил, считал и не сыскал.
Ступай, Совет. Тебя никто не звал.
Кто здесь остался, тот и не пропал.
Всем сразу, оптом, на одну рифму и ни одной тёплой. Первая карета проехала под аркой, и вторая, и третья, и всем им досталось по этой одной строфе, как близнецам в день заезда, только близнецы тогда получили приветствие, а Совет получил проводы.
— Складно, — сказали за чертой. Город с ночи поредел, но не ушёл: такое не каждый день.
— Незваный, выходит, Совет-то.
— А никто и не звал.
Лорд Веллин садился в свою карету в носках. Шуба лисья, до колен, а под шубой серые носки, ученические, и на подножку он поставил ногу с достоинством, как всходил, надо думать, на своё место на созыве.
— Юноша. — Это Тевру, который вышел к поленнице поглядеть, как уезжают в столицу его носки. — По дружбе. Я помню.
— По дружбе, — согласился Тевр. Носки уехали.
Дейрус садился последним.
Его карета без герба стояла у козел, дверцей туда, где вчера была ступенька помоста: приглашение, которым не воспользовались. Кучер держал дверцу. Дейрус не сел. Он подошёл к коробу, к ней, на шаг, как подходил зимой у ворот, в день созыва, и Ивар не сдвинулся, и Кот не сдвинулся, и Дейрус не удостоил их обоих взглядом. Он смотрел на неё и заговорил негромко, для неё одной, тем домашним голосом, каким зимой сидел у них за ужином и хвалил всё подряд.
— Вы думаете, я злодей в этой маленькой истории.
Она не ответила. Он, вроде бы, и не ждал.
— Я рука, госпожа Сол. Мне велят, я делаю, и делаю хорошо, потому что иначе не умею. Кольцо, карета, слово созыва: всё это мне дали в руки, и я всё это сделал, как полагается. Злодеи вон там. — Он кивнул на ворота, где в проёме разворачивалась лисья шуба, а за ней остальные. — Они подписывают, что таких, как вы, быть не должно. Не потому, что ненавидят. Ненавидеть долго. Потому что так проще, чем спорить. Спорить долго и неприятно, а подписать легко: одна строка, и все свободны. Лорд Веллин никогда не спорит. Вы слышали. Просто соглашается.
Он не оправдывался. Он объяснял устройство, спокойно, без обиды, и врать ему было незачем: он и так был прав. На рынке таких зовут честными весовщиками: они не крадут, они взвешивают, и гиря у них всегда чужая.
— Кессельроде под кольцо вы поставили изобретательно, — прибавил он, уже поворачиваясь.
— Он сам встал.
— Тем более.
Он сел в карету. Кучер закрыл дверцу. Из окошка, когда карета тронулась, он сказал ей ещё одно, напоследок:
— Я всегда выигрываю, адептка. Иногда позже.
Дерзить вслед она умела: этому на рынке учатся раньше, чем считать. Только дерзить ему было незачем. В окошко, пока оно было рядом, она сказала другое.
— Вы не рука, куратор Дейрус. Вы человек. А люди всегда могут решать, что им делать, а что нет.
