Колокол ударил в девять.
Колокол был не Совету. Вчера вечером Виерна повесила на столб новое расписание, и по нему занятия начинались, как всегда, суд там или не суд. Совета в расписании не значилось вовсе.
От Корпуса через двор пошли курсы. Клинок на плац, за Бреком, строем, как ходил всю зиму. Архив к Большой аудитории: их самих не видно с начала зимы, и к дверям по снегу тянулись одни ямки свежих следов, парами. Тень по одному, вразнобой, по-своему.
Ряды, которые два дня простояли перед помостом, разошлись, и во дворе сразу стало просторно, будто никакого суда тут и не было. Остался один Совет: в шубах, у карет. Два дня на него глядела вся академия. Сегодня академия ушла учиться.
— Адептка Ру. — Брек, через двор. — Плац.
— Иду, — отозвалась Тай. — Сейчас.
Она стояла на два половника на крыльце, рядом с Айрой, и никуда не шла. Клинок ушёл за Бреком без неё. Брек это видел и второй раз не окликнул: у Брека такое сходило за разрешение.
К коробу подошёл Серак.
С клиньями, с деревянным молотком и с мелом: помост он ставил, помост он и разбирал. Он не поглядел ни на Совет, ни на короб. Он оглядел скамьи, каждую, как своих, и выбил первый клин.
— Суд кончился, госпожа. — Это он Альене, не спрашивая. — Скамьи из аудитории. Колокол был. Курсу сидеть не на чем.
Альена сидела на последнем стуле, посреди помоста, с тростью поперёк колен. Стулья домов вежливые уже унесли к каретам, все, кроме одного. Она посмотрела на Серака, на клин, на работу, встала и взяла трость. Вежливый унёс стул. Серак выбил второй клин, и скамья под тем местом, где сидела судья, поехала.
Айра ела. Овсянка была горячая, и пока в миске оставалось хоть что-то, всё остальное во дворе могло подождать: этому улица выучила её первым делом и навсегда.
Скамьи носили вдвоём. Серак и Ивар: Ивар подошёл от поленницы, где его место было всякое утро, взял скамью за конец, не спросив, и понёс, как носил дрова: спокойно, будто так и надо. Бывший ректор носил из-под Совета скамьи, а Совет стоял в снегу, куда его поставили, и это, если по-честному, было первое утро за зиму, когда лорды во дворе стояли так же, как все.
Совет это чувствовал. Лорд Веллин поглядел себе на ноги. Носки серые, ученические, Тевра. Сапог ему нтары так и не вернули, и на созыв он, выходит, поедет в носках. Дама в лиловом спрятала руки в муфту. Лорд Кессельроде стоял у кареты с гербом и глядел не на кареты, а на колодец, откуда шёл его сын с двумя полными вёдрами, по ведру в руке. Сын шёл мимо отца в поварню и на отца не глядел. Тормар стоял у своей кареты, первой от ворот, и головы не поднимал: стоя он делал это так же, как сидя.
Дейрус ждал у кареты без герба, в шапке, в перчатках. Перчатки были на обеих руках, только под правой больше не было кольца: он снял его вчера при всех. Айра это знала, и он знал, что она знает, и оба на перчатку не глядели.
И никто не садился.
Кареты стояли, лошади были запряжены, сундуки вынесены, шубы надеты — а Совет от карет отошёл и сошёлся к коробу, как сходятся вокруг чужого воза, который перегородил улицу: объехать нельзя, а чей, непонятно. Подошёл и Тормар, последним, и встал с краю, с той стороны, где ворота, будто уже наполовину уехал.
От колоды стукнул колун. Никандр колол с рассвета и на Совет не поглядел ни разу.
А Совет заговорил.
Не с ним и не с Айрой: сам с собой, вслух. Стоять было холодно, а торопить их тут было некому. Айра слушала с крыльца и узнавала этот разговор. Так на рынке к вечеру решают, кому забирать непроданное: брать никто не хочет, бросить нельзя, и все стоят.
— Крышка не идёт, — сказала дама в лиловом, ни к кому. — Я смотрела. Мастер её прикладывал дважды.
— И не пойдёт, — отозвались шубы. — Камни сошлись. Он вчера так и сказал: теперь им лежать открытыми.
— Тогда пусть едет в столицу открытая, — сказали из шуб. — Короб есть, сани найдутся.
— На каком основании? — Лорд Кессельроде спросил это, не оборачиваясь: он смотрел на колодец. — Совет судил лорда Дейна и не осудил. Вещь при доме Дейн, и дом Дейн при вещи. Кольцо вчера снято. Оснований у Совета не осталось ни одного.
— Госпожа Кер вчера сказала, что её никто не сложит, — напомнил кто-то.
— Сказала, — подтвердила Альена, не поворачивая головы. — Её сложили.
На это никто ничего не ответил, потому что отвечать было нечем.
— Значит, не вышло, — подытожил лорд Веллин, и огорчения в голосе у него не было ни капли: огорчаться он, кажется, не умел вовсе. — Хотели, чтоб она лежала в починке и лежала долго. Она лежит открытая, и вся страна вчера это почувствовала, вплоть до моего дома. Ну что ж. Будем как-то с этим жить.
— Жить с этим будет тот, у кого она лежит, — заметила дама в лиловом. — А лежит она посреди чужого двора, в коробе, который не закрывается. Вещь не шуба: в сундук не уберёшь и с собой не увезёшь.
— Хранить надо, — согласились шубы.
— По обряду её хранят два дома, — сказала Альена. — Под две руки: как заперли, так и держат.
— Дом Дейн, — сказал лорд Кессельроде.
Тут они все, не сговариваясь, поглядели через двор — туда, где бывший ректор нёс с Сераком скамью. Больше в доме Дейн не было никого: ни отца, ни братьев, ни дядей, одни каменные стражи, и те слушались чужой перчатки.
— Один человек, — согласился Совет сам с собой.
— А второй дом?
Отвечать никто не спешил. Айра стояла на крыльце и уже знала, что сейчас будет: сейчас начнут искать вторую руку, а вторая рука вчера лежала на камне при всём дворе, и двор это видел весь, до последнего курса. Вчера Кер обещала Совету её живой и далеко. Живой она была. А далеко ей не хотелось: далеко она уже нажилась, три года, и обратно туда не собиралась. Спрашивать её, как водится, никто не думал.
Никандр к этой минуте расколол ещё два полена. Головы он так и не поднял. Ему, видно, хватало того, что всё это он сказал ночью, под аркой, и повторять при дневном свете было незачем.
— На созывах, — вспомнил лорд Веллин из носков, — в таких случаях женят.
Он и это сказал никому в отдельности, без тайны и без умысла. Просто вспомнил: так вспоминают, что сегодня на обед.
— Два дома, одна вещь: женят и записывают. Я за это голосовал, было дело. Кого женили, не помню. Обед помню. Баранина тогда была чудо как хороша.
И все посмотрели на Альену.
Не потому, что она судила. Потому что прошлой весной, когда Совет женил лорда Дейна, невесту давал дом Кер, и весь этот двор это помнил: и Совет, и вежливые, и Марга на крыльце, и Айра, которая ту свадьбу расстраивала своими руками. Госпожа Кер стояла с тростью, в шубе, как все, и смотрела в сторону ворот. На взгляды она ответила не сразу.
— Я полагаю, — сказала госпожа Кер.
Вчера на этом слове у неё кончились остальные. Сегодня она договорила.
— Дом Кер в этом больше не участвует.
Без нажима, и трость в руке не шевельнулась.
Тогда через двор прошла Адалис.
С тазом, как ходила теперь всякое утро из прачечной, с красными по локоть руками, столичной походкой: будто ей здесь должны. Она не остановилась и таза не поставила. Она сказала это матери на ходу, через весь двор, тем же голосом, каким осенью показывала Айре походку:
— Кандидат один, матушка. Другого нет. — Она кивнула на крыльцо поварни, не глядя. — Вон стоит. С миской.
Весь Совет повернул к крыльцу головы. Разом, всеми шубами.
С миской Айра и стояла. И как раз в эту минуту у неё во рту была полная ложка.
Овсянка пошла не в то горло. Не вся: половина легла ей на грудь, на синюю форму, аккуратно, посередине, с маслом. Айра согнулась над миской и закашлялась, честно и надолго. Совет ждал. Стоял в снегу и ждал, пока она прокашляется, весь, до последнего лорда: такого с ним ещё не бывало, а если бывало, то без неё. Тай стукнула её половником между лопаток, от души: у Тай это называлось помочь.
А? Что? Чего?
Это она подумала, когда снова смогла дышать. Марга говорила: начнётся. Вот и началось. Ложка, между прочим, была последняя, вот что обидно. Вслух она не сказала ничего: сперва было нечем, потом незачем. Зато лицо, надо думать, сказало за неё, и лицо это было ей отлично знакомо: она даже проверила. Кот сидел на краю короба и глядел на неё точно так же. Уши торчком, глаза круглые, и в них ничего. Ни испуга, ни вины, ни понимания: слово сказали, а понимать его никто не обещал. Кот, похоже, был того же мнения.
