Брек сказал строю «По казармам», и строй не пошёл, и Брек посмотрел на это один раз и отвернулся: приказ был отдан, а дальше не его дело.
Айра шла к коробу.
Ивар стоял, где стоял, с рукой на камне. Он не снял её всё это время, будто камень мог уйти. Кот у неё на ногах поднялся, когда она пошла, и пошёл вперёд, не оборачиваясь, как ходил всегда, только сегодня, вроде бы, впереди неё, а не мимо.
Она перешагнула борт, и трость на сукне осталась лежать. Встала у короба. Камень лежал в гнезде, один, тёмный, с ладонь, и ничем не отличался от того, что лежало тут днём, кроме того, что был один. Ивар вынул руку из короба. Камень остался лежать. Ему, судя по всему, руки больше были не нужны: он получил свои две и успокоился.
Руки у неё освободились, обе. В них наконец не было ни половника, ни камня, ни чужих плеч, и она сразу нашла им дело: взяла его за руку. При всех, при стульях, при рядах и городе за чертой, при Дейрусе с голыми руками. Не как у воротец, в темноте, где никто не видел. Тут видели все, кому не лень было смотреть, и смотрели, между прочим, многие.
Он поглядел на её руку в своей, как глядел на дрова, которые принесли без спросу: взял. Сжал её пальцы, один раз, проверил, все ли на месте, и не отпустил.
— Куратор Отт! — крикнула Тай из строя. — Запишите. За руку. При всех.
— Такого в листе нет, — ответил Отт, не поднимая глаз.
— Значит, будет. Вы в тот раз «стоя» вписали. Ничего, влезло.
Отт полистал, нашёл куда и что-то там дописал. Айра не стала спрашивать что: у неё была занята рука, а с занятой рукой не до списков.
— К воротам, — велела она Ивару. Не спросила.
— К воротам.
Они сошли с помоста вдвоём, через ступеньку, кривовато, потому что за руку по ступенькам ходят криво, и ряды разошлись перед ними, как расходились перед ней одной. Никандр у борта посторонился и проводил их взглядом, и по этому взгляду Айра поняла: он что-то досчитывает, и пускай, записать ему всё равно некуда. Вежливые от борта за ними не пошли: они стерегли Ивара до суда, а суд кончился, и «до» кончилось вместе с ним.
Двор кончился у черты. Брук стоял при ней, мел за ухом, и на них не посмотрел: черта была не для них.
Стихоплёт в нише глядел на дорогу.
Глаза он так и не закрыл. Фонарь на кривом крюке горел, свеча в нём была её, вечерняя, и камень стоял над огнём, как стоял всегда: ладонь на рукояти, веки открыты, лицом, какого у камня не водилось, к дороге. На них он не взглянул. Ей он не читал ни строки и читать не станет, и она это знала, и под нишей останавливаться не стала, как останавливалась с первого дня.
Под аркой было темно и холодно, как в погребе, и Айра встала на самой середине, там, где кончался двор и ещё не начиналась дорога. Наружу она не ступила. Ей, если по-честному, и не хотелось: по правилам этого камня она отсюда не выходила ни разу, и сегодня выходить было незачем.
Кот дошёл до арки первым, сел мордой к дороге и подождал. Когда они встали, он поднялся и втиснулся: боком, всей своей вязанкой, между её сапогом и его. Места между ними для кота не было. Кота это не касалось.
За аркой, под самыми воротами, стояла во льду по ободья карета Совета, с открытой дверцей, и снег на ней лежал уже толстый, слоями, как на вещи, которую забыли на улице до весны. Кучера при ней не было: он грелся у крайнего костра, Айра сама ему это когда-то разрешила. Карета стояла одна и ждала, пока кто-нибудь сядет в неё сам.
Стой. Постоишь до оттепели, там тебя вырубят. Может быть.
Слева, под самой стеной, лежало озеро, и от воды, даже зимой, тянуло сыростью.
Чёрное, гладкое, без льда: озеро не замерзало ни в одну зиму, и в эту не стало. Дорога уходила от ворот вдоль воды, по чёрному камню, и по дороге, далеко уже, шёл человек, один. Тем же шагом, не оглядываясь, в темноту, где кончался свет фонаря. Айра посмотрела на него, потом на воду.
В воде дорога была пустая.
Стена в ней стояла, и арка, и кладка над аркой, и фонарь в нише горел, и свеча в нём была та же. А дороги в воде было ровно столько, сколько света: чёрный камень и снег по краям, и никого. Человек шёл по берегу, и вода его не показывала. Он приходил сюда считать. Тех, кто приходит взять, она не показывает никому, Ивар сам ей это рассказал, чужими словами, на башне. Карета под воротами в воде тоже не стояла. Приезжала, значит, за тем же.
А под аркой в воде стояли двое.
Она увидела себя сразу, как видят себя в чужом окне: тощая, в тёмном, без половника. И его рядом, вплотную, без плаща, одна рука за спиной, как всегда, а вторая нет: вторая была в её руке. Он стоял в воде, как стоял на камне, во весь рост, и вода держала его так же, как держала стены: чётче настоящего. А внизу, между ними, сидел толстый чёрный кот, там же, где сидел на самом деле: вода не выдумывала.
— Ты говорил, посмотрим днём.
Это она ему одному: под аркой слышать было некому, кроме Кота, а Кот и так всё знал.
— Говорил.
— Уже ночь.
— Ночью видно лучше. — Он глядел в воду и говорил, как говорил на башне: не думая наперёд. — Я в семь лет глядел днём. Меня там не было.
— Теперь есть.
— Есть. — Он помолчал. — Я тебе это говорил в ту ночь.
— Ты говорил, что так думаешь.
— Теперь так и есть. Не я думаю. Вода.
Она не ответила. Отвечать на такое она не умела и, вроде бы, не собиралась учиться. Ей было не страшно. Вот что она себе назвала, простым словом, стоя под аркой, где с первого дня ей бывало страшно всякий раз. Не страшно.
— Между нами кот, — заметил Ивар.
Он глядел в воду, но Кот и снаружи привалился к его сапогу всем боком, а такое чувствуют и без глаз.
— Он всегда между. Привыкай.
Влез. Ну а как же: где двое, там и ты.
Сзади, по снегу, кто-то подошёл. Не спеша: она узнала его раньше, чем обернулась, по тому, как он не торопился. Никандр остановился под аркой, в шаге, и в воду не заглянул. Он глядел на дорогу, туда, где человека в тёмном уже не было видно: свет кончился раньше дороги.
— Осталось одно, лорд Дейн. — По-соседски, как говорил всё. — Вещь сложена. В короб она не закрывается, мастер сказал, и стоять ей теперь открытой, при людях, у кого-то в доме. А кто её держит?
Ивар не ответил. Никандр и не ждал.
— Дом Дейн сжался до одного человека. Одному её не дают, это знает всякий, кто про неё хоть раз слышал. — Он покосился на их руки, коротко, и счёт у него, похоже, сошёлся. — Под две руки её сложили. Под две и держать.
Глава 34. Дом Сол
Глава 34. Дом Сол
Утром Совет собрался домой.
Видно это было по шубам. Шубы надели ещё в гостевом крыле, не во дворе, и вышли в них к каретам не спеша, как выходят к столу, когда уже позвали. Кучера запрягали, и от карет тянуло конюшней и мёрзлой кожей. Вежливые выносили сундуки и ставили у карет, и снег под сундуками проседал с тем же скрипом, что в день заезда. Только тогда всё это въезжало, а теперь выезжало, и Айра глядела на это с крыльца поварни, с миской в руках. Марга дала овсянку с маслом и велела есть тут, при ней, потому что «там опять начнётся». Что начнётся, Марга не сказала. Марга никогда не говорила, что именно начнётся, и ни разу не ошиблась.
Уехать они не могли. Это тоже было видно, только не по шубам.
Посреди двора, на дубе помоста, стоял короб. Открытый: крышка ребром рядом, где её поставил Серак. В коробе лежал один камень, тёмный, с ладонь, и лежал спокойно, как купленный, за которым забыли прийти. Парный Знак: два камня, которые вчера стали одним. Из-за них была вся эта зима и весь суд. На краю короба сидел Кот, лапы под себя, там же, где просидел зиму, только зиму он просидел на крышке, а теперь крышки не было, и он сидел прямо над камнем и глядел на кареты так, будто кареты тут чужие, а он свой.
Он, положим, был прав: они уедут, а он останется. Он и камень.
Кот на это ничего не сказал. По утрам он вообще не разговаривал: по утрам он ел, а ел он у Марги, и Марга об этом не знала.
