— А вы?
— А я к ним. — Он устроился на мокром сиденье. — Скажу, что видел. Записывать не буду.
Больше он ничего не сказал, и Айра ничего не спросила: он был честный, а честных на дорогу не провожают долго, они и так доедут. Марга вышла на крыльцо с узелком, дошла до кареты и сунула узелок в окошко, без слов. Никандр взял, не глядя.
— Про Вика спрошу, — сказал он в окошко. Марге, не Айре.
— Спроси, — сказала Марга. — Он мне кружку должен.
Ивар от поленницы кивнул ему один раз, и Никандр один раз кивнул в ответ: дрова у них были общие, а слов на такое не тратят.
Кучер сел на козлы, перебрал вожжи, и карета, которая столько ждала, пока в неё сядут сами, поехала по чёрному камню под уклон, к туману, и дверца у неё хлопала на ходу: закрыть её так никто и не додумался.
Предложение уехало. С куратором. Совет, надо думать, оценит.
Стихоплёт повернул голову.
Не к карете. Карету он проводил ещё тогда, оптом, вместе со всем Советом, четырьмя строками на всех, а второй раз камень не читает никому. Он глядел на глухую кладку слева от ворот, и Айра повернулась следом: зря он головой не крутил.
Из стены выходил слуга со светильником. Светильник ничего не освещал, как всегда, а при сером дне не освещал ничего особенно старательно. За слугой шли сундуки, сами, углами вперёд, и шляпная коробка, и носильщики, серые насквозь, в ливреях столетней моды. Потом дама в мехах, умерших не в этом веке и сидевших на ней без единой лишней складки. Справа и слева от неё девочки в шубках, и обе вертели головами: их увозили оттуда, где они прожили зиму, а увозят всегда не вовремя.
Графиня уезжала, и мороз она увозила с собой. Айра почуяла подошвами, как из-под кладки, снизу, потянуло стужей, и тут же отпустило: погреб закрыли. Истопник Тобб у поленницы отставил топор. Кучера у Графини не было: у неё всё ехало само.
— Уехала, значит, зима кончилась, — сказала за спиной Марга. Она стояла на крыльце с черпаком в руке и глядела на обоз, как глядят на календарь, которому верят. — Сколько лет смотрю, ни разу не ошиблась.
Обоз шёл к воротам. Сундуки прошли под аркой, коробка за ними, а на самом выходе, где лежал разбитый лёд, бугор их не задержал: они втянулись в него и вытекли с другой стороны, как зимой сквозь жердь у будки. Лёд им был не лёд, и носильщики даже не сбились с шага.
Девочки шли последними. Младшая, та, что зимой кивнула Айре снизу, с дороги, как через забор, оглянулась на лёд, потом посмотрела вверх, на выступ у ниши, где Айры на этот раз не было, нашла её внизу, у арки, и кивнула так же, как тогда: быстро, пока мать не видит. Айра кивнула в ответ, они этого за зиму не забыли обе.
А потом девочка поглядела мимо Айры, на поленницу, где стоял человек без плаща, и кивнула ему тоже.
Ивар положил полено и кивнул в ответ. Быстро, пока мать не видит.
Айра это увидела и не поверила, а потом поверила: второй год она ходила мимо этого человека и не знала, что он умеет кивать воровато.
— Не оглядывайтесь, девочки, — велела Графиня. Она глядела перед собой, и голос у неё был прежний, сквозняк из-под двери, только по весне сквозняки не такие злые. — Оттепель. Скоро тут будет не продохнуть от живых.
И семейство ушло по дороге в туман, сундуки впереди, светильник последним, и туман принял их так же, как принимала стена.
Двор постоял, а потом с поленницы капнуло, и все опять занялись своими делами.
Башню Айра заметила не сразу. Голуби заметили раньше, только вот голуби никому не докладывают.
Она шла через двор к Корпусу и глядела под ноги, потому что в оттепель под ноги глядят все, у кого одни сапоги. У крыльца она подняла голову, как поднимала всякое утро, по привычке смотрительницы, на три башни: серую, красную и чёрную. И все три стояли.
Серая башня стояла как ни в чём не бывало. Тонкая, с окнами, с той самой дверью внизу, которая всю зиму торчала одна, без башни, и открывалась в пустоту. Вернулась она так, будто и не уходила никуда, будто это Айра два месяца ходила мимо неё с закрытыми глазами. В окнах второго этажа кто-то двигался. На крыльце сидели двое первокурсников, тонких и серых, как закладки, и ели хлеб, видимые до последней крошки.
Айра остановилась и посчитала башни ещё раз. Три.
Так. Ладно. Когда?
Этого не знал никто. Она спросила у Тобба, у первокурсников на крыльце, у Марги через двор. Тобб не смотрел: зачем, сказал он, смотреть на то, чего нет. Первокурсники проснулись, а окно уже было на месте. Марга кормила Архив как всегда, а видно его или нет, это, по её словам, не её забота. Никто не видел, как башня вернулась. Все увидели, что вернулась, и ни один не сказал, когда.
— Отстали, — сказала Айра башне. Негромко, башня была своя, кричать ей было незачем. — Гурт говорил: отстань, само сойдёт. Отстали и сошло.
Хольт расплетал башню с той самой ночи. Он расплетал её каждую свободную минуту, невидимыми руками, стежок за стежком, по невидимой книге, которую сам же, невидимый, и листал. Всю зиму, пока стоял лагерь, шёл суд и кончались дрова, он тянул нить. На прошлой неделе Виерна вывесила расписание зачётов, и Хольт бросил: стало не до башни. Он отстал, и тогда она сошла. Кольцо Гурта сошло так же, и Гурт об этом всех предупреждал, а слушать его никто не слушал: он же возчик.
Из двери башни вышел Аскель. Старший, видимый, с лицом человека, которому испортили хорошую вещь.
— Меня устраивало, — сказал он Айре. Не жаловался, докладывал. — Нас никто не считал. Мы считали сами, восемьдесят один, с лектором, и никто не мог проверить. Теперь проверят.
— Совет уехал.
— Совет уехал. Декан Виерна осталась. — Он поглядел на столб с расписанием. — Она проверит.
Из окна Большой аудитории, через двор, шёл голос Эйна. Он читал какой-то созыв, счёт им Айра потеряла ещё зимой, и голос шёл так же, как шёл с той ночи, только теперь у него была кафедра, и кафедру было видно, и лектора за ней тоже. Эйн стоял, с хроникой под локтем, один глаз открыт, второй он берёг.
Айра дошла до окна и заглянула: лектора Эйна видимым она не видела с той ночи, как ушла башня.
Аудитория была полна. Первокурсники Архива сидели рядами, серые, тонкие, с косами и без, и не спали: за зиму они привыкли не спать. Ула спросила с места, не поднимаясь, потому что вопрос у неё был по существу:
— Лектор. Созыв, который вы читали зимой, он был? Нас не было видно. А он был?
Эйн остановился на полуслове и посмотрел на аудиторию обоими глазами, что случалось с ним раз в зиму, потом на кафедру, потом на свои руки, которые лежали на хронике.
— Вы что-то говорили? — спросил он.
— Я спросила про созыв.
— Нет. Раньше. — Эйн подумал. — Мне казалось, зимой я что-то говорил, а меня не слушали. Теперь слушают. Это странно. Я ничего не менял.
— Вас не было видно, лектор.
— Меня? — Он поглядел на свои руки ещё раз. — Хм. Я не заметил. Я просыпался, ходил, ел и читал. Потом опять. Столько раз, сколько было нужно. Видно меня при этом или нет, я не проверял: незачем. — Он раскрыл хронику. — Продолжаем. Созыв. Присутствовали.
Ула, кажется, осталась довольна: ответ был по существу.
Просыпался, ходил, ел, читал. Мне бы такую зиму.
Айра отошла от окна. Ей было, вроде бы, весело, и она это себе не запрещала: оттепель. Зимой лектор читал воздуху, и воздух слушал. Теперь он читал людям, и люди слушали, а лектор не заметил разницы. Что-то в этом было правильное, и она решила не додумывать, что именно.
Академия возвращалась всю неделю. Ехали так же, как уезжали в тот день, потоком, только в обратную сторону: одна карета подъезжала к воротам, вторая ждала, третья выходила из тумана. Приезжали с сундуками. Приезжали с матерями и отцами, которые высаживали своих у чёрной черты и уезжали, не заходя: заходить в эти ворота второй раз никому из них не хотелось. Приезжали и одни, в наёмных колясках, потому что дома их отпустили, а везти не стали.
Стихоплёт читал каждому. Своим, воротившимся с дороги, он всякий раз находил новую пару строк, и голос у него к третьему дню сел до скрипа. Айра ставила ему свечу по вечерам и слушала, как он бормочет впрок, ворочая рифмы.
