— Кто по курсу, тот по курсу, — сказала Марга. Не Айре. Котлу. — А кто по листу, тот по листу.
За столом стало на два тона тише. Не везде: там, где сидели первокурсники, никто ничего не заметил. Но свои заметили всё до последней мелочи, и Тай уже набирала воздуху, чтобы объявить об этом на весь зал.
— Тай, — сказала Айра.
— Но она…
— Тай.
Тай выдохнула через нос, что у неё означало высшую степень выдержки, и мрачно съела ложку супа.
По-хорошему Айра могла бы встать в общую очередь и взять своё как адептка второго курса: курсы Марга кормила по расписанию, поимённо не считая. Только смотрительница у неё шла не по курсу, а по листу, Марга сама это сказала ещё в оттепель. По листу ходили все.
А через минуту рядом с локтем Айры оказалась миска.
Она была полная. Её пододвинули слева, без слова, коротким движением человека, который делает давно решённое: миска проехала по доске и встала на место, и ложка в ней лежала не для вида.
Айра посмотрела на миску. Потом на Ивара.
— Это твоя, — сказала она.
— Была моя.
— Марга не даёт мне с котла.
— Марга не даёт с котла. — Он положил руки на стол: сидеть он собирался долго. — Она не запрещала мне отдать свою. Я справлялся.
— У кого?
— У неё.
Он справлялся. Пошёл и спросил у Марги, можно ли отдать мне свой суп. И запомнил ответ. И теперь суп стоит у меня под рукой.
Марга, надо думать, слышала: она всё слышала, у неё для этого была спина. Но не обернулась и не сказала ни слова. Кто чем со стола делится, кухню не касалось. Кухня отвечала за то, чтобы миска вернулась.
Айра поела: суп был горячий, горох разварился как надо, и от первой ложки по всему телу пошло то самое тепло, которое ей полтора года подряд обходилось дешевле всего на свете.
— Спасибо, — сказала она.
Он на это ничего не ответил. Они за зиму сказали друг другу это слово столько раз, сколько его вообще говорят, и оба, кажется, считали.
За вторым столом, у самой стены, ела Лирна.
Ела и читала, подперев книгу кружкой, как ела всегда, сколько Айра её помнила. Только лицо у неё сегодня было своё.
Не сплетённое, а то самое: сухое, пепельное, которое можно запомнить. Айра видела его до этого дважды. Первый раз нашла сама, зимой, у столба. Второй раз его расплели при всём дворе, руками, снизу вверх, и никто тогда не отвёл глаз.
Сегодня на него не смотрел никто.
Кто-то попросил передать хлеб, и Лирна передала. Первокурсник сел напротив, ничего не заметив, и стал жаловаться ей на созывы, а она слушала, не отрываясь от книги, и один раз кивнула. Плести на себя лицо в полной столовой ей не понадобилось: столовой было всё равно.
Она это ради Совета делала. А Совет уехал.
Айра поймала себя на том, что смотрит, и отвернулась: смотреть на Лирну было невежливо так же, как раньше искать её глазами.
Она доела и взяла с полки пустую миску.
Поставила её на дальний конец своего стола, у самого края, и рядом положила ложку, просто так, никому.
— Это чья? — спросила Тай.
— Ничья. Для того, кто зайдёт.
— А кто зайдёт?
— Кто зайдёт, тот и зайдёт.
Тай посмотрела на пустую миску, потом на Айру и, надо отдать ей должное, больше ничего не спросила, а взялась за свой хлеб. Айра, если по-честному, и не сумела бы объяснить.
В доме над водой, у Эллы, на столе всегда стояла лишняя миска. Айра думала — про запас. Или для того, кто зайдёт. Что зайти было кому, она узнала уже в этих стенах, и не от Эллы.
Никто не зашёл долго.
Потом мимо стола прошла Тилла с узлом, как ходила всегда, увидела миску и остановилась. Смотрела она долго: такую миску ей ставили восемь лет, и она ни разу не спросила, кто ставит.
— Мне? — спросила она.
— Кто сядет, того и есть.
Тилла поставила узел на пол. Второй раз за день, и на этот раз, кажется, чуть быстрее, чем в первый.
И села.
Двор ночью был пустой и звонкий: сухой камень отдавал шаги дальше, чем снег.
Айра обошла его, как обходила всякий вечер. Поленница прикрыта, топор под навесом, стена у ниши доложена до половины, кривовато, но крепко, корыто накрыто мешком, чтобы раствор не схватился до утра. У поварни пахло сырой глиной: заслонку Сарн поправил, как обещал. В фонаре у ниши стоял её вечерний огарок и горел смирно. Стихоплёт спал стоя, как спят камни, и голуби спали на нём.
Она дошла до ворот и постояла на пороге, на самом краю, где чёрная черта.
За воротами лежал чёрный камень дороги, сухой до самого поворота, а туман вдоль обочин стоял ленивый, тёплый, весенний, и никакого дела ему до неё не было. Полтора года назад она вошла сюда с сумкой и чужим именем на шее. Год назад она бы посчитала выходы. Сегодня она их не посчитала и заметила это только сейчас, задним числом.
Приехали. Теряю хватку. Позорище, Айра.
Хватку она, положим, не теряла. Просто выходы больше не были самым нужным, что есть во дворе.
Ивар вышел от поленницы. Она услышала его раньше, чем увидела: он шёл воровским шагом, выученным с неё за год наблюдений, и старался так, что было слышно от самых ворот.
— Ты нарочно шумишь? — спросила Айра.
— Я нарочно не шумлю, — сказал он, остановившись в двух шагах. — Разница есть.
— Слышно.
— Значит, надо ещё год.
В руке у него была сложенная вчетверо бумажка. Айра её заметила сразу, потому что бумага в его руках означала одно: он опять что-то приготовил заранее. Он всегда готовил заранее. Он и в разговоре с половником, кажется, готовился бы.
— Это мне?
— Это мне, — сказал Ивар.
Он развернул её и посмотрел недолго, на три строки, и Айра успела разглядеть, что строк там действительно три и что вторая начата дважды.
Потом сложил обратно и разорвал по сгибу. Аккуратно, вдоль, как рвут по линии, а не в сердцах.
— Так, — сказала Айра. — А поподробнее?
— Я это писал вечером. — Он положил половинки в карман: бросать бумагу во дворе, где ходит смотрительница, ему бы совесть не позволила. — Три раза начинал. Потом перечитал и понял, что читаю чужое.
— Чьё?
— Ректора. — Он подумал. — Он у меня хорошо получался.
Айра стала ждать. Ждать она умела: у Марги в очереди, у скупщика, у арки на семь утра. Хватило её, впрочем, ненадолго, потому что внутри поднялось что-то очень неудобное, и она стояла и держала это, будто горячую миску, которую некуда поставить.
— Я тебя люблю, — сказал Ивар.
Ровно, тем же голосом, каким сообщал, что занятия завтра по расписанию.
— Записывать не буду, — прибавил он. — Запомни так.
Двор был пустой. Где-то за Корпусом стукнула ставня, и всё.
Айра стояла и слушала, как у неё горят уши.
Она знала это слово. Знала давно и знала ему цену, как знают цену вещи на чужом прилавке, до которой не дотянешься. Назвала себе ещё в начале зимы, а вслух произносить не собиралась даже про себя. И полтора года она складывала в свой список то, о чём никому: стул у окна, который он не убрал, «нас с вами», «я не хочу её отпускать» при всех и при Совете, ворота, у которых её ждали.
Список этот она ему за зиму отдала целиком, до самого дна. А вот этого в списке не было ни разу, потому что этого он не говорил.
Теперь сказал, один раз, и записывать не стал: всё, что он писал за одиннадцать лет, было бумагой, которую можно найти, прочесть чужим глазом и подшить к делу, а это он подшивать не собирался.
Ну надо же. Не пишет. И этот не пишет.
И тут её отпустило.
Отпустило разом и просто: она вдруг поняла, чего боялась весь день, и боялась она, оказывается, ерунды. Написанное имя — это то, за что берут, да. За которое приходят, читают и находят, и найденный больше никуда не денется.
Так ведь пришли уже. Утром, с печёной картофелиной в тряпке. Потом с сухарём из кладовой, где не дают никому и никогда. Днём, с ворованным хлебом. Вечером, с миской, которую отдали, не спросив, своя она или чужая. Её тут нашли давно, всем двором, и никуда она отсюда уже не денется.
