Одна варежка. Без пары.
Я её поднял. Розовая, маленькая, на четыре пальца.
– Сёма.
Огурцов посмотрел на меня.
Я молчал.
Огурцов забрал варежку из моей руки. Положил на полку у двери. Молча.
– Идём, – сказал он.
– Идём.
Мы вышли.
В девятой избе – Огурцов остановил меня жестом. На крыльце – лежал предмет. Я подошёл – это был детский ботинок. Один. На вид – пятой‑шестой размер. Шнурки развязаны, как будто ребёнок выскочил на улицу босиком, потеряв ботинок.
– Сёма. Это значит – выводили в спешке.
– Знаю.
– Ребёнок выскочил, потерял ботинок, никто не остановил.
– Знаю.
Я смотрел на ботинок.
Потом – поднял глаза. Огурцов смотрел в сторону. Не на ботинок. Не на меня. Куда‑то вдаль, по улице деревни.
– Сёма.
– Да.
– Ты в порядке?
Огурцов помолчал.
– Не в порядке.
Я подошёл к нему.
Огурцов плакал. Тихо, без всхлипов, но – слёзы шли по щекам.
Я никогда не видел Огурцова плачущим. Ни в Сталинграде, ни на Дону, ни под Ржевом, ни у Кулика на могиле.
Сейчас – плакал.
– Сёма.
– Серёж.
– Да.
– Это – мои.
– Что – твои?
– Мои деревенские. У них – то же самое было. У меня в деревне – тоже могла быть Большая Лука.
– Твоя деревня – за Уралом.
– За Уралом не была. Но могла бы.
– Сёма. Сядь.
Мы сели на крыльцо рядом с ботинком. Огурцов вытер лицо тыльной стороной ладони. Достал кисет – машинально, из привычки. Сворачивал самокрутку с дрожащими руками.
Я ждал.
Он закурил.
– Серёж.
– Да.
– Я воюю с июня сорок первого. Двадцать восемь месяцев. Я никогда – никогда – так не плакал.
– Знаю.
– Я считал – у меня крепкая голова. Что я могу – что угодно вынести.
– Ты можешь.
– Ботинок – не могу.
– Не один ты не можешь. Я – тоже не могу.
– Ты плакал?
– Нет. Но – не могу.
Огурцов докурил. Долго.
– Серёж.
– Да.
– Что мы – теперь делать будем?
Я думал.
– Мы – будем доделывать.
– Что – доделывать?
– Доделывать войну. До конца. До Берлина.
– До Берлина.
– До конца.
– Чтобы – не было больше Большой Луки.
– Чтобы не было.
Огурцов кивнул.
Помолчали.
– Серёж.
– Да.
– Я – другой стал.
– Знаю.
– Я раньше воевал – потому что война была. Сейчас – буду воевать, чтобы они – не вернулись.
– Это – то же самое, Сёма. Просто – сильнее.
– Это – другое.
– Может, и другое.
– Точно – другое.
Я кивнул.
– Сёма. Нам надо ехать.
– Знаю.
– К Хохлову.
– К Хохлову.
– Идём.
– Идём.
Мы встали. Огурцов посмотрел на ботинок. Поднял его. Понёс с собой.
– Зачем?
– Не знаю. Не могу оставить.
– Хорошо.
Мы пошли к машине.
Шофёр у машины ждал.
– Долго вас.
– Долго, – сказал Огурцов.
– Что в деревне?
– Деревня пустая.
– Жителей нет?
– Нет.
– Почему?
Огурцов не ответил. Сел в машину. Я – рядом.
Шофёр посмотрел на нас. Потом – на ботинок в руках Огурцова. Понял что‑то. Закрыл рот. Завёл машину.
Мы ехали к Хохлову молча.
Через полчаса я заговорил.
– Шофёр. Тебя как зовут?
– Игнатов, товарищ майор. Старший ефрейтор.
– Игнатов. У тебя где семья?
– Под Тулой. Деревня Свистуново.
– Целая?
– Не знаю. Письма были до начала войны. Потом – ничего. Тулу немец не брал, но окружал. Не знаю, что у нас в Свистуново.
– Ты у меня шофёром – давно?
– С июня сорок третьего. Когда вы уезжали из Бекетовки.
– Я не знал, что давно.
– Я не докладывал. Я просто работаю.
Я кивнул. Игнатов был – тих. Из тех, кто за рулём всегда. Я таких – не замечал, потому что они растворялись в работе.
– Игнатов.
– Да.
– Спасибо.
– За что, товарищ майор?
– За то, что – есть.
Игнатов помолчал. Потом – сказал:
– Не за что.
Огурцов сидел рядом со мной, молчал. Ботинок – в руке. Я не видел его взгляда.
К Хохлову мы прибыли через два часа. Стемнело уже.
Хохлов – командир девяностой стрелковой дивизии. Я его не знал. По слухам – упрямый, не любит инструкторов, считает себя выше.
Он принял меня сухо.
– Майор Ларин.
– Так точно.
– Я у себя в дивизии – справляюсь. Вашей помощи не просил.
– Я не «помощь». Я – взаимодействие. По приказу командующего.
– Знаю. Разрешите выполнять.
– Слушаю.
– Завтра утром – у меня обход. Хотите – поедем. После – поговорим о том, что вы сможете сделать.
– Согласен.
Хохлов ушёл. Я смотрел ему вслед.
В нём не было – ни презрения, ни враждебности. Просто – холодное «не надо мне ничего». Это был – Кузьмин в новой форме. Такой же, наверное, бесперспективный для метода.
Я вышел в штабную палатку, отведённую мне как прикомандированному.
Огурцов сидел на койке. Ботинок – рядом, на тумбочке. Огурцов смотрел на ботинок.
– Сёма.
– Да.
– Ляг.
– Не могу.
– Что не можешь?
– Спать. У меня – этот ботинок перед глазами.
– Убрать?
– Не убирать. Я хочу, чтобы он был.
– Хорошо.
Я сел рядом с ним.
– Сёма.
– Да.
– Завтра у меня – Хохлов. Тяжёлый человек. Возможно – провал, как у Кузьмина.
– Это – не главное завтра.
– А что главное?
Огурцов посмотрел на меня.
– Главное – что мы дальше делаем. Не «учим Хохлова». А – что вообще.
– Что ты предлагаешь?
– Я не знаю. Я не майор и не инструктор. Я просто – спрашиваю.
Я думал.
– Сёма. У меня есть план. Берлин – в мае сорок четвёртого. Я к этому шёл с июня сорок первого.
– Знаю.
– После сегодняшнего – план не изменился.
– Не изменился, точно?
– Не изменился. Но – обострился.
– Что это значит?
– Я раньше считал «двенадцать месяцев – хватит». Это была – арифметика. Сегодня – это не арифметика. Это – каждый месяц с новыми Большими Луками, которые мы ещё не освободили.
– Сколько таких – впереди?
– Много. Очень много. Левобережье освободили – Правобережная ещё за немцами. Белоруссия – за немцами. Прибалтика – за немцами. Польша – целиком за немцами. Германия – целиком.
Огурцов слушал.
– Это всё – наши земли?
– Не наши. Те, на которых мы – должны быть. Чтобы – не было Больших Лук.
– Это – другое определение.
– Это – единственное правильное определение.
Я смотрел на ботинок.
– Сёма.
– Да.
– Я больше не считаю «хватит».
– А что – считаешь?
– Я считаю «успеть». Сколько успеем – то и сделаем. Не успеем – будут ещё Большие Луки. Это – другой счёт.
– Это – счёт без точки.
– Без точки. Каждый день – на счёту.
Огурцов кивнул.
– Тогда – спать. Чтобы завтра – был день.
– Спать.
Огурцов лёг. Ботинок – оставил на тумбочке. Я лёг на свою койку.
Долго не спал.
Думал – про маленькую розовую варежку. Про детский почерк «мама приходит за маленькой». Про оставшийся на крыльце ботинок.
Это было – то, ради чего я выбрал поле в Москве.
Не «арифметика» Сергеева – «двенадцать‑пятнадцать дивизий вместо трёх».
А – Большая Лука, которую мы освободили на две недели позже, чем могли. Если бы пришли на две недели раньше – была бы – другой.
Я не знал, можно ли было прийти раньше.
Знал – если можно было, мы должны были. И – в следующий раз – должны быть.
Это было – то, что я унесу из Большой Луки на всю остальную работу.
Утром Хохлов взял меня на обход.
Хохлов стал чуть более сговорчивым после того, как увидел – я не настаиваю, не выпячиваюсь. Просто – иду рядом, спрашиваю, слушаю.
Через час обхода он сказал:
– Майор.
– Да.
– У меня – не такой плохой полк, как у Кузьмина. Я знаю.
– Я и не сравнивал.
– Знаю, что не сравнивали. Я сам сравнил.
– И что вы хотите?
