– Я хочу – чтобы вы поработали с моим вторым полком. У меня там – командир молодой, упорный. Симонов. С ним – у меня не получается. Я думал – это его вина. Сейчас – думаю, может, и моя.
Это было – поворот. Я не ожидал. Хохлов через час обхода признал собственную возможную ошибку.
– Согласен. Завтра – к Симонову.
– Завтра.
– Хохлов.
– Да.
– Что изменилось за этот час?
Хохлов подумал.
– Вы не пришли с готовым ответом. Я ждал – что придёте. Все инструкторы приходят с готовым. Вы – не пришли.
– Это потому, что у меня нет готового. У меня – есть метод. А ответ – конкретный – мы вместе ищем.
– Это – другое.
– Это – другое.
Я кивнул.
С Хохловым я провёл девять дней. Это была – работа другая, чем с Бабкиным. Хохлов – был с гордостью, но не упрямый. Когда видел – что я не угрожаю, открывался. К концу девяти дней – у нас был – хороший рабочий контакт.
С Симоновым – командиром его второго полка – мы вышли на третий день. Симонов оказался – действительно молодым: тридцать три года, в звании год, с быстрым умом и плохой коммуникацией. Он понимал больше, чем мог объяснить, и из‑за этого казался Хохлову – упрямым: я‑то знаю, а другие пусть догадаются.
Я с Симоновым говорил два дня – много. На третий день привёл его к Хохлову.
– Хохлов.
– Да.
– Симонов хочет рассказать вам, как видит сектор.
– Я его слушаю каждый день.
– Сегодня – иначе. Симонов – расскажет, как если бы был не подчинённым, а равным.
Хохлов смотрел.
– Это значит – без устава?
– Без устава. С равным уровнем доверия.
– Это – нестандартно.
– Согласен. Попробуйте – двадцать минут. Если не понравится – закончим.
Хохлов кивнул.
– Симонов. Слушаю.
Симонов рассказывал двадцать минут. Не отчёт – мысли. Где, по его мнению, у дивизии – слабое место. Что бы он, если бы был на месте Хохлова, поправил. Какие у него – тревоги.
Хохлов слушал.
К концу двадцати минут – взгляд его изменился. Раньше он смотрел на Симонова – как смотрят на упрямого подчинённого. Сейчас – как на человека, у которого есть голова. Это была – другая оптика.
– Симонов. – сказал Хохлов наконец. – Вы мне это раньше говорили?
– Говорил. Не так подробно.
– Почему не подробно?
– Потому что – короткие приёмы у вас. По службе.
– А – вне службы?
– Вне службы – мы с вами не пересекаемся, товарищ полковник.
Хохлов помолчал.
– С завтрашнего дня – пересекаемся. Раз в неделю – у меня в избе, вечером. Без формы. Чай.
– Так точно.
Хохлов обернулся ко мне.
– Майор. Это – ваш метод?
– Один из.
– Это – простой метод.
– Все методы простые. Сложно – их применять.
Хохлов кивнул. Это было – первое полное согласие за наши девять дней.
Метод – приживался.
Я был – доволен.
Но – в голове – оставалась Большая Лука.
Огурцов уехал из дивизии Хохлова на третий день – мы условились, что он едет в дивизию Бабкина и там пробудет три дня, чтобы наладить связь с местным старшиной (это была его собственная инициатива – иметь «своего» в каждой дивизии, к которой я приезжал). Он вернулся через четыре дня. Когда я его увидел в палатке у себя – он что‑то достал из вещмешка. Маленькое.
– Серёж.
– Да.
– Я – это нашёл.
Это была – вторая варежка. Парная к той, что я держал в руке в Большой Луке.
– Сёма. Откуда?
– Я заехал в Большую Луку на обратном пути. Прошёлся ещё раз. Под крыльцом нашёл – между ступенями. Видимо, там и забыли.
Я смотрел на варежку.
– Сёма. Зачем?
– Не знаю. Парные. Не должны быть врозь.
Я взял варежку. Положил рядом с ботинком на тумбочке. Теперь там было – три предмета: ботинок, варежка из той избы, варежка из‑под крыльца. Маленький инвентарь чужой жизни.
– Сёма.
– Да.
– Ты что – едешь туда специально.
– Не специально. По дороге. Я не могу мимо – ехать.
– Я тоже не мог.
– Знаю.
Огурцов сел рядом со мной на койке.
– Серёж. Я знаю – что мы – старики становимся.
– В каком смысле?
– Я раньше – двигался дальше. Не возвращался. Сейчас – возвращаюсь, чтобы найти варежку. Это – старость.
– Это не старость.
– А что?
– Это – то, что в нас уже не может пройти мимо.
– Это и есть старость.
– Может, и старость.
Огурцов кивнул.
– Серёж.
– Да.
– Я тебе – никогда не говорил одну вещь.
– Слушаю.
– Я тебя – люблю как брата. Я не говорил, потому что – слова такие в деревне не носят. Сейчас – говорю. Чтобы было – сказано.
Я смотрел на него.
Огурцов не плакал – но в глазах было то же, что в Большой Луке. Тяжесть, которая в нём созревала с двадцать восьми месяцев войны.
– Сёма.
– Да.
– Я тоже.
– Знаю.
– Я не сказал – потому что – слова такие у нас в той жизни тоже не носят.
– У всех мужиков одинаково.
– Одинаково.
Помолчали.
– Сёма. Сейчас – у нас сказано.
– Сказано. И – я больше этого слова не повторю. Сегодня – нужно было.
– Один раз – достаточно.
– Один раз – достаточно.
Я кивнул.
Огурцов лёг на свою койку. Закрыл глаза. Я – на свою.
В палатке – было тихо. Снаружи – гудел тыловой механизм фронта: грузовики, голоса, артиллерия далеко.
Большая Лука была – в нас обоих.
И – та самая короткая фраза «как брата» – тоже была.
Это были два события за один вечер, и оба – поворот.
Я писал Коневу отчёт. Не только по дивизиям, а и про то, что увидел в Большой Луке. Не как лирика – как – необходимое.
'Товарищ генерал армии. По дивизиям – отчёт прилагаю. Бабкин – будет работать на правилах, если уберём Долгушина. Хохлов – сговорчивее, чем казался, но требует регулярной работы. Кузьмин – рекомендую снять.
И – отдельно. По дороге между дивизиями я проехал через село Большая Лука Полтавской области. Деревня – вся вывезена, по моим данным, в конце сентября. На столах – недоеденная пища. На крыльцах – детские вещи, оставленные при выводе. Это – освобождённая нами территория, и это – то, ради чего мы воюем. Я считаю важным, чтобы офицеры штаба фронта это знали – не как военную статистику, а как факт.
С. Ларин.'
Конев ответил через день.
«Майор. Получил. Села пройду сам – поеду в район Большой Луки на этой неделе. Спасибо за то, что обратили внимание. И. Конев.»
Конев поехал. Я этого не видел – был у Хохлова. Но Зыкин потом мне рассказал – он сопровождал командующего. Конев в Большой Луке простоял два часа. Прошёл всю деревню. На крыльце той избы, где был детский ботинок, – остановился, постоял минут пятнадцать. Не сказал ничего. Потом – уехал.
Через два дня – по фронту прошёл его приказ. Не оперативный – другой. Каждой дивизии – выделить из тылового запаса людей и средств для обустройства освобождённых сёл, в которые возвращаются жители. Это была – мелочь в общем масштабе, но – это было то, чего раньше не делали систематически. Конев сделал это в мобильной форме, и фронт – выполнил.
Я смотрел на приказ. Огурцов – рядом.
– Серёж.
– Да.
– Ботинок – сделал.
– Сделал.
– Не «арифметика».
– Не арифметика.
– Это – твой счёт.
– Это – мой счёт.
Огурцов кивнул.
– Тогда – мы работаем. Дальше.
– Дальше.
Двадцать восьмого октября я перевёлся к Иваньковскому – на короткое.
Иваньковский ждал. Принял, как родного. Они выходили на исходные для форсирования Днепра – это шло на Правобережье.
– Серёжа.
– Иваньковский.
– Через неделю – форсируем.
– Знаю.
– Ты – со мной?
– На форсировании – да. Конев пустит, если попрошу.
– Попроси. У меня – там тяжело будет, и я хочу – рядом.
– Попрошу.
Мы сидели у него в штабной избе – у него теперь была изба, не палатка. Иваньковский вышел в звание полковника – за Курск ему дали по линии гвардейских частей.
– Серёж. Расскажи – как у тебя в штабе.
