Я думал.
– Делай.
– Спасибо.
– Не за что.
Иваньковский снял трубку. Соединили его с Лысенковым на том берегу. Лысенков подтвердил – Севастьянов готов. Через двадцать минут – рота вышла в лес.
Через сорок минут – Севастьянов доложил. Они вышли в тыл немецкой батарее, которая била по нашей переправе. Атаковали с фланга. Батарея – заглохла. Три орудия захвачены, двадцать пленных.
Сорок минут.
К полудню переправа на нашем участке стала идти быстрее – без той батареи. К вечеру – на плацдарме было четыре батальона. Это уже был – не выступ, а – полноценный плацдарм. Расширяющийся.
Иваньковский – закурил у карты. Я – рядом.
– Серёжа.
– Да.
– Севастьянов прошёл через лес – и батарея пала.
– Да.
– Это – твоя школа.
– Это – твоя дивизия.
– Это – мой подвижный элемент. Который ты придумал.
– Я не придумывал. Это – было в природе боя. Я – назвал.
– Назвал – главное.
Я кивнул.
Огурцов из угла – тихо:
– Майор.
– Да.
– Севастьянов жив?
– Жив.
– Раненых сколько?
– Четверо. Лёгкие.
– Это – мало.
– Это очень мало.
– Значит – сделали быстро.
– Значит – сделали быстро.
Огурцов кивнул. Это была – его мерка. Не «победа», а «как быстро и с какими потерями». По этой мерке – Севастьянов сделал отлично.
К десятому ноября плацдарм у Иваньковского – вышел на тридцать километров в глубину и двадцать в ширину.
Это было – много для вспомогательного. На основном плацдарме у Лютежа – за это же время вышли на пятьдесят на тридцать. У нас – две трети. Но мы – отвлекли на себя силы, которые могли бы пойти против Лютежа. Это и было – успехом.
Шестого ноября освободили Киев. Я узнал об этом по радио в КП Иваньковского – в одиннадцать утра. Левитан читал. Все в палатке встали – связисты, связные, штабные. Я – тоже. Иваньковский – рядом.
Левитан читал сжато, без украшений. «Наши войска, развивая наступление… столица Советской Украины…»
Когда закончил – Иваньковский тихо сказал:
– Серёжа.
– Да.
– Мы – на Правобережье.
– Мы на Правобережье.
– Это – половина дороги.
– Половина.
– Сколько ещё – половин?
Я думал.
– Не знаю. Много.
Иваньковский кивнул.
– Тогда – работаем.
– Работаем.
Огурцов сидел у двери – слышал. Не вставал, как штабные – у него не было того инстинкта вставать на радиосообщение. Он стоял, когда – стоило.
– Сёма.
– Да.
– Слышал?
– Слышал.
– Что думаешь?
– Хорошо.
– Хорошо?
– Хорошо. Киев – большой город. Теперь – наш.
– И?
– И – один большой город меньше для них, на один большой больше для нас.
Огурцов умел говорить про большие события так, как будто они состояли из маленьких частей. Это была его деревенская – нерасплываемость. Каждое событие – конкретно, в его измеряемых частях.
Я кивнул.
– Сёма.
– Да.
– Конев – там.
– Где?
– В Киеве. Командующий фронтом всегда едет в освобождённый город.
– Ты – поедешь?
– Если позовут.
– Позовут.
– Откуда знаешь?
– Конев тебе верит. Он зовёт верных в важные дни.
Я смотрел на него.
– Ты – растёшь, Сёма.
– Я живу.
Через два дня – вызов от Конева.
«Майор Ларин. Если возможно – приехать в Киев на двое суток. Совещание командного состава в штабе фронта в Дарнице. И. Конев.»
Я показал записку Иваньковскому.
– Поезжай, – сказал он. – У меня плацдарм стоит. На двое суток – обойдусь.
– Точно?
– Точно.
– Тогда – еду.
В Киев я приехал восьмого ноября.
Город был – другой, чем я ожидал. Не разрушенный. Не сожжённый. Не пустой. Просто – другой. В ноябре сорок первого, когда я въезжал в него глазами Ларина из той жизни, по фильмам и фотографиям, он был – большой и живой. Сейчас – большой, но – раненый. Часть домов – без окон, часть улиц – без булыжника (немцы выламывали для дорожного покрытия), часть районов – без жителей. Те, кто остался, ходили по улицам осторожно, как ходят в чужом городе – хотя это был их.
Огурцов смотрел в окно машины.
– Серёж.
– Да.
– Это – Киев.
– Это Киев.
– Большой.
– Большой.
– Я раньше думал – в книгах преувеличивали.
– Не преувеличивали.
– Хорошо.
В Дарнице, на левом берегу Днепра, был штаб фронта. Не «временный, как в палатке», а – настоящий, в школе. Конев меня принял через час после прибытия.
– Майор. С возвращением.
– Спасибо, товарищ генерал армии.
– У меня к вам – два дела. Первое – обзор ваших трёх дивизий. Бабкин, Хохлов, Кузьмин. Второе – отдельный вопрос.
– Слушаю.
– Бабкина и Хохлова я в ближайшее время разводить не буду. Бабкин – на правилах работает, мне нужны устойчивые. Хохлов – открылся, благодаря вам. Спасибо.
– Не за что.
– Кузьмин – снимаю. С двадцатого ноября. Назначаю на его место – генерал‑майора Свиридова. Свиридов – кадровый, хорошо себя показал в Прохоровке. Я хочу, чтобы вы с ним в декабре поработали – как с Иваньковским в сентябре.
– Согласен.
– Это – первое.
Конев откинулся.
– Второе. Вас спрашивают в Москве.
Я смотрел на него.
– Снова?
– Снова. Не Серебров. Сергеев.
– Один?
– По бумаге – один. Устно – Сергеев и кто‑то ещё, кого он не называет. Я думаю – Антонов.
Я молчал.
– Майор.
– Да.
– Я не спрашиваю – что у вас с Антоновым. Я просто передаю.
– Спасибо.
– Не за что. Едете в декабре, с десятого по пятнадцатое. Я отпускаю. Серебров оформит дорожные.
– Так точно.
– И – последнее. Оставайтесь в Киеве на сегодняшний вечер. У меня – небольшой ужин для своих, в честь освобождения. Я хочу – вас пригласить.
– Спасибо, товарищ генерал армии.
– Не за что.
Я вышел.
В коридоре – Зыкин у своего стола.
– Майор.
– Зыкин.
– Долго на этот раз.
– Дело было.
– Понимаю.
Я подсел к его столу.
– Зыкин.
– Да.
– Спасибо.
– За что?
– За то, что про Большую Луку Коневу сказал.
Зыкин помолчал.
– Я не должен был.
– Должен был. Потому что – Конев туда поехал. Это – изменило вещи.
– Изменило?
– На фронте теперь по‑другому относятся к освобождённым сёлам. Это – Конев, после Большой Луки.
– Тогда – рад.
– Я тебе обязан.
– Не за что.
Это был – один из тех коротких разговоров, после которых остаётся надолго что‑то тёплое. Зыкин был – тихий, точно как Огурцов. Они были – один тип.
– Зыкин.
– Да.
– У тебя – семья где?
– Под Калугой. Деревня Пятины.
– Целая?
– Целая. Жена, двое.
– Пишут?
– Пишут.
– Хорошо.
– Хорошо.
Вечером был ужин у Конева.
Изба была – большая, реквизированная у местного. Хозяева вышли заранее – Конев распорядился сразу: семья жила в флигеле, ужин – в основной избе. Стол накрыт скромно, но достойно. Конев сидел во главе. Всего – человек пятнадцать офицеров штаба и приглашённых. Я был – с краю.
Конев поднял первый тост.
– Товарищи. За освобождение.
Все встали. Выпили.
Конев – без особой риторики. Он не любил длинных речей. Просто констатировал факт. После этого – разговоры пошли свободнее.
Сидевший рядом со мной – генерал‑лейтенант, я его не знал.
– Майор Ларин?
– Так точно, товарищ генерал.
– Ширяев. Заместитель начальника тыла фронта.
– Очень приятно.
– А я – про вас слышал. От Иваньковского. От Северикова. От Каратаева.
– Они – добрые люди.
– Они говорят – у вас особенный метод.
– У них такой же.
– Но – ваш – раньше.
– Возможно.
Ширяев улыбнулся.
– Майор. Я тоже – так буду говорить с подчинёнными. Слушать, спрашивать, не отвечать сразу.
– Это – не «метод». Это – здравый смысл.
– Здравый смысл – самый редкий из методов.
