– Спасибо, товарищ маршал.
– Не за что. У меня – три вопроса.
– Слушаю.
– Первый. У вас в одной из записок – фраза: «Командир, который думает с позиции противника, выглядит так, как будто ничего особенного не делает». Откуда это?
– Из практики.
– Чьей практики?
– Моей.
– Долго длилась практика?
– Вся война.
– Это – два с половиной года.
– Два с половиной года.
– И вам – двадцать три по документам.
– Двадцать три.
– Майор.
– Да.
– Я не буду спрашивать дальше про возраст. Это – Серебров мне сказал. Я уважаю просьбу Зуева.
– Спасибо.
– Не за что. Второй вопрос.
Жуков подвинулся к столу.
– У вас в послекурском отчёте – наблюдение про «остывание метода без носителя». Это – серьёзная вещь. Что вы предлагаете делать после войны?
Я думал.
– Товарищ маршал. Я думал об этом. Метод – нельзя записать в устав целиком. Он – не схема. Он – способ мышления. Записать можно – направление, частные случаи. Но не – всё. Я думаю – после войны нужно – школа. Не институт, не академия. Школа, где – командиры будут учиться у командиров. Не «преподаватель – слушатель», а «опытный – учащийся».
– Это – нестандартно.
– Это – единственный способ.
Жуков кивнул.
– Третий вопрос.
– Слушаю.
– У меня в Ставке – есть несколько мест, в которых нужны – головы. Не по званию, по голове. Если бы я предложил вам – после войны – пойти в одно из этих мест, как бы ответили?
Я думал.
– Товарищ маршал.
– Да.
– Я – не отвечу сейчас. Скажу – после войны.
– Почему?
– Потому что я сейчас – в работе. Я – не могу думать «после войны», пока война идёт. Это – мой принцип.
Жуков помолчал.
– Майор. Это – правильный принцип.
– Знаю.
– Хорошо. Мы – после войны вернёмся к этому разговору.
– Так точно.
Жуков встал.
– Свободны.
Я тоже встал. Козырнул. Пошёл к двери.
– Ларин.
Я остановился.
– Да, товарищ маршал.
– Один – последний вопрос. Уже не – про работу.
– Слушаю.
– У вас – старшина рядом. Огурцов. Из деревни Кубышево, Алтайский край.
– Так точно.
– Я о нём – тоже читал. В ваших отчётах – он упоминается каждый раз.
– Так точно.
– Это – необычно. Старшина в отчётах майора – в каждом.
– Он – со мной с июня сорок первого.
– Знаю. Хороший человек?
– Лучший.
– Тогда – берегите его.
– Берегу.
– Свободны.
Я вышел.
В коридоре – Огурцов.
– Ну?
– Жуков сказал – берегите его.
– Кого?
– Тебя.
Огурцов посмотрел на меня.
– Жуков обо мне знает?
– Я тебя в отчётах часто упоминаю.
– Не подозревал.
– Не упрёк. Я тебя – упоминаю по делу.
– Знаю.
– А Жуков – заметил.
Огурцов кивнул. Долго. Потом сказал:
– Серёж.
– Да.
– Это – много.
– Знаю.
– Я – буду знать, что меня – Жуков знает.
– Будешь знать.
Помолчали.
– Серёж.
– Да.
– Что Жуков сказал – про работу?
– Что после войны – снова поговорим. Может – в Ставку.
– Это – Москва.
– Москва.
– Ты – согласился?
– Не согласился. Сказал – после войны.
– Это – правильно.
– Знаю.
Декабрь у Конева был – тяжёлый.
Дивизии шли вперёд медленно. У немцев на Правобережье – много укрепленных позиций. Мы их брали – но дорого. Каждую неделю – новые потери. В тетради – росло число.
К концу декабря – я писал в тетрадь по двадцать‑тридцать имён в неделю. Не «ближних» – общих. Двадцать девять ближних – те же, после Курска, прибавления не было. Это – благодарность всем, кто живой и в строю.
Тарасов вернулся с командирских курсов в начале декабря. Уже капитан‑комбат, второй батальон сто двадцатой. Дёмин ему передавал его роту – теперь Тарасов комбат. Я в Москве заехал – нет, не в Москве, в декабре по дороге заскочил на сутки к Шмыгалёву.
Тарасов был – другой. Курсы его сделали – старше. Он знал теперь не только тактику, но и – штабное. У него прибавилось – спокойствия.
– Капитан.
– Майор.
– Нравится комбат?
– Нравится. Я к Дёмину равняюсь.
– Это – хорошее равнение.
– Знаю.
– Дёмин – уже подполковник?
– Да. Со второй декады декабря.
– Хорошо.
– Хорошо.
Шмыгалёв – генерал‑лейтенант. Корнилов – снова в строю, командир полка, чуть тише прежнего. Безуглова место – занял другой полковник, я не запомнил фамилию. Гаранин – в звании полковника.
Все – росли. Кто остался – двигался дальше.
Это была – самая лучшая отдача за два с половиной года.
Тридцать первого декабря я был в штабе фронта.
Конев – уехал в Ставку, ему предписали в Москву. Шестого декабря в Ставке шёл какой‑то большой разговор по сорок четвёртому, и Конев был в составе. Дарница – без него. Калюжный – за начальника штаба фронта.
Я попросил у Калюжного – встретить Новый год не в штабе. С Иваньковским, на плацдарме.
Калюжный посмотрел.
– Майор. Конев бы не возражал.
– Он мне разрешил вообще.
– Тогда – езжайте.
– Спасибо.
– Не за что.
Я с Огурцовым выехал в дивизию Иваньковского тридцатого. Прибыл – в десять утра тридцать первого.
Иваньковский встретил.
– Серёжа.
– Иваньковский.
– Ты – на праздник?
– На праздник.
– У меня – будет небольшое. Командиры полков. Несколько комбатов. Я.
– Возьмёшь меня?
– Возьму. Я и Огурцова возьму.
– Тогда – берёшь.
– Беру.
Я вошёл в его штаб. На столе – карта плацдарма. Плацдарм за два месяца – расширился до пятидесяти на тридцать. Был – нормальный фронтовой плацдарм, теперь.
– Иваньковский.
– Да.
– Поздравляю.
– С чем?
– С плацдармом.
– Это – наш.
– Это твой.
Он пожал плечами.
– Без тебя – было бы тяжелее.
– Со мной – было.
Помолчали.
– Серёжа.
– Да.
– Сегодня – Новый год. Я хочу одну вещь сказать тебе.
– Слушаю.
– Я в феврале сорок третьего стоял там, где стояли тысячи дивизий. Я был – обычный полковник, командир обычной дивизии. Сейчас – конец сорок третьего, я – командир гвардейской дивизии с плацдармом на Днепре. За одиннадцать месяцев – это огромная разница.
– Это – тебе спасибо, Иваньковский.
– Это нам всем спасибо. Но – без тебя – я бы дольше шёл.
– Может быть.
– Точно. Я знаю.
Иваньковский протянул мне руку. Я пожал.
В одиннадцать вечера – собрались в его штабной избе.
Стол – большой, накрытый: водка, спирт, хлеб, картошка, сало, селёдка, банка сгущёнки (откуда‑то добыли). Нас за столом было восемь – Иваньковский, два командира полка (Лысенков и Сидоров), три комбата, я, Огурцов. И Симонов – командир второго полка, тот самый, с кем мы работали с Хохловым. Иваньковский его пригласил отдельно – Симонов был приглашённый, не свой.
Огурцов сидел рядом со мной. Он – за весь вечер не сказал ни слова, пока мы не подошли к Новому году.
В одиннадцать пятьдесят пять Иваньковский налил всем стопки.
– Товарищи. Через пять минут – сорок четвёртый.
Все подняли стопки.
– За тех, кто дошёл до этого вечера.
Выпили.
Я подумал – за два с половиной года это четвёртый Новый год, который я встречаю на войне. Первый – в декабре сорок первого, в избе под Клином, втроём с Огурцовым и Дёминым. Второй – декабрь сорок второго, в подвале школы в Бекетовке, впятером – Огурцов, Дёмин, Кулик, Тарасов, я. Третий – декабрь сорок третьего, в дивизии Бережного на Курске – нас тогда было трое, я с Огурцовым в комбатовской избе, потому что Бережной был в разъезде.
Сейчас – четвёртый. Восемь человек.
Из тех, что были на первом – Огурцов жив. Дёмин – жив, подполковник, в сто двадцатой.
Из тех, что на втором – Огурцов и Дёмин живы. Тарасов жив, капитан‑комбат. Кулик – лежит на сельском кладбище у деревни Ольховка под Малоархангельском.
