— Стирайте белье, ребята. Сушите, варите кашу, — разрешил командир.
Егеря расползлись по берегу — стирали, коптили пойманных зайцев, купались.
С высоты минарета очаковского предместья прокричал муэдзин, призывая правоверных к молитве. Потом намаз кончился. Турки, таящиеся в соседних буераках, как мыши, стали стрелять из ружей. Наши солдаты лишь посмеивались: толку от этой стрельбы никакого.
— Каши мало ел осман! Учись стрелять, пока я жив!
И палили ответными выстрелами. Разложив на камнях выстиранные портки с сорочками, егеря сидели под откосом. Курили. Несколько человек еще купалось в море. Вдруг, откуда ни возьмись, раздался пушечный грохот: БА-ААМ!!! — в самую середину сложенного белья шлепнулась бомба. С песком и камнями полетели в стороны обрывки портков, мундиров. А берег окрасился кровью — двоих егерей ранило. Турецкие пушки били по берегу, но на этот раз ядра падали в воду, поднимая фонтаны брызг.
Артиллеристы посмеивались сверху:
— Осман не может попасть. Все выстрелы в воду — один только ранил двух солдат.
На батарее раздалось знакомое:
— … То-овсь!
Русские пушки ответили залпом. С первого выстрела угодили в самую площадку минарета.
— Пусть мулла благодарит аллаха, что успел убраться оттуда!
И тотчас же на очаковских валах показались белые и красные знамена. Турецкая пехота, надеясь, что егеря не успели одеться, высыпала из буераков с истошными криками «ялла-а!».
Егеря приняли их в штыки. Я встал во главе редута. Кутузов, вздыбив коня, поскакал вдоль рядов с поднятой шпагой:
— За Россию! За матушку!
— Ур-ра Кутузову! Да здравствует князь Потемкин!
— Вот тебе за мои портки! — кричал кто-то.
Все смешалось — чалмы и каски. Батареи били через головы пехоты друг по другу. Ржали кони. С кручей обрывались телеги. Гудели ядра. Свист пуль забивал ушные перепонки. Я бы мог предложить Кутузову свои разработки двадцатого века, но боялся все того же пресловутого «эффекта бабочки», если после этого виток истории повернет вспять. Еще не время, твердил я себе. Когда в Россию войдет Наполеон — вот тогда я смогу что-нибудь предложить Кутузову. Только тогда, не раньше. В тот момент он уже будет главнокомандующим, тогда и сможет воспользоваться моими знаниями. Поймет ли меня, что я попаданец из грядущих веков? Не отправит с обозом в тыл?
Мысли отвлек крик. Кругом визжало, свистело, ухало взрывами. Кричал кто-то из егерей. Лавина турок хлынула в узкую брешь между редутами. В порванном простреленном кителе с саблей в руке, краем глаза я успел заметить, как конь под Кутузовым подкосил ноги. Упал. Вокруг рубились на саблях сотни русских солдат, вступив в бой с неприятелем. Подбежав к группе егерей, склонившихся над упавшим командиром, я увидел: по щеке Михаила Илларионовича на мундир льется кровь.
— Неужели снова в голову? — с отчаянием вырвалось у Ивана Ильича, рубящего саблей справа от друга.
— В голову, — ответил кто-то.
— Басурманы давно уже перестали стрелять Михайле Ларивоновичу в грудь: знают, что она у него каменная. Почали метить в голову! — крикнул кто-то из солдат.
— Не ждите носилок. Несите так! — закричал Иван Ильич, а сам кинулся вперед, потому что натиск турок не ослабевал: батарее угрожала опасность. — Гриша, будь рядом! — на бегу приказал мне.
Турецкая вылазка была отбита, но мой хозяин лежал без чувств: пуля, ударив в щеку, вышла в затылок. У меня застлало слезами глаза. Секунд-майор Говорухин, принявший участие в бое в самом конце, как мне показалось в пылу схватки — скрыл усмешку в себе. В этот миг мне было не до него. Не дождавшись носилок, мы понесли генерал-майора на руках. Михаил Илларионович был без памяти. Руки безвольно свисали, когда донесли до обоза. За спиной у меня утихал бой. Наши солдаты погнали турок назад. Одно ядро пушки едва не врезалось в телегу, куда положили командира. Всю дорогу я в образе Григория Довлатова шел рядом с Кутузовым. Достигнув лазарета, уложили тело в палатку. Появились хирурги. Медсестры с тряпками и тазиками лихорадочно бинтовали других раненых. Весть о том, что ранен сам генерал Кутузов, мгновенно облетела оба лагеря. С нашей стороны раздались крики гнева и ярости, а с турецкого лагеря улюлюканье с криком восторга.
На следующий день, 19 августа, находившийся при Потемкине австрийский генерал принц де Линь, отправляя донесение императору Иосифу, написал:
«Снова ранен генерала Кутузов. Тот самый, у которого в прошлую войну голова была насквозь прострелена пулею позади глаз и который, по беспримерному счастию, не лишился зрения. Вчера этот генерал получил другую, подобную той, рану в голову же, пониже глаз, и умрет сегодня или завтра».
Этот документальный факт запечатлен в архивах истории. Многие не верили в выздоровление моего хозяина. Многие считали его уже на том свете. Даже сам Потемкин выказал скорбь. Но только не я. Григорий Довлатов скорбел вместе со всеми. Но я-то, выходец двадцатого века, знал, что великий Кутузов останется жив.
Подойдя к майору Говорухину, замешавшемуся в толпе с ехидной улыбкой, я, сняв перчатку, залепил ему в ухо.
— В любом месте, в любое время, я к вашим услугам, майор!
Это был вызов.
Говорухин оскалился в улыбке. Рванулся было ко мне, но передумал. Вместо этого показал на свой пистолет. Демонстративно взвел курок.
Глава 6
Для всех русских полков был день траура. Я, разумеется, мысленно, не разделял общей горечи. Нет, конечно, сердце болело за хозяина, но в отличие от Григория Довлатова, в теле которого находился мой разум, я знал конечный итог операции. После 18 августа весь русский лагерь беспокоился об одном: останется ли в живых генерал-майор Кутузов? Вернется ли в строй? Будет ли видеть? Егерский лекарь, немецкий хирург, не надеялся на выздоровление. Первая рана была смертельна, а теперь пуля снова прошла через голову. Мало, что прошла — чуть не застряла! Неужто Провидение так благосклонно к русским солдатам? — думал немецкий хирург. А сам говорил:
— Два раз чудес не бывайт! Пресвятой дева Марий! Мой видеть всякий ранений. Но дважды такой не видать никогда…
Егеря зло отвечали:
— Ларивоныч поборет! Даст бог, выживет!
— Мы за ним в огонь и в воду! Пусть только батюшка оклемается. Дадим в зубы туркам!
Прошли сутки — Кутузов не умер. Прошли трое суток — генерал все еще в коме. Прошла неделя, вторая — Кутузов живет. И так побежал день за днем…
Императрица три раза справлялась в письмах к Потемкину о здоровье полководца. Писала: «Я весьма жалею о его ранах. Достойный командир. Постарайтесь вернуть его в строй».
А мой хозяин снова удивил всех врачей — он выздоравливал.
В перехваченном доносе через курьера секунд-майора Говорухина я прочел:
«Должно полагать, что генерал снова останется жив. Справедливо ли это? Судьба назначает Кутузова к чему-либо необычайному, ибо он опять выжил после двух ран, смертельных по всем правилам науки медицинской».
Кому предназначался донос, я не знал. Спасибо нашему денщику — вовремя перехватил курьера, врезав тому в челюсть с размаху. Говорухин не выказал возмущений. Мало того, вообще не показал виду, что это был посланный им доносчик. Куда? Надо полагать, в Петербург. Я спрятал записку в карман, имея желание показать ему, когда придет тому время. Говорухин после пощечины стал избегать моего общества. Где бы я ни появлялся по долгу службы, он старался поскорее скрыться с глаз долой. Но вызов, разумеется, оставался в силе. Потемкин не приветствовал дуэлей, тем более в прифронтовой зоне. Оставалось ждать, когда после Очакова мы вернемся домой. При дворе пересечься с пистолетами у нас с Говорухиным было в сто крат больше шансов.
Тем временем прошли дни, недели, месяцы. Здесь, в конце восемнадцатого века, у меня появилась зазноба. Находясь при Кутузове, который шел на поправку, я познакомился с сестрой милосердия. Милая румяная девушка с приятным русским именем Прасковья, спустя месяц моих неуклюжих ухаживаний, разрешила называть себя Прошей.
