— А ведь весь наш лагерь пьет воду из лимана! — поделился со мной.
Это было правдой. В русском лагере с каждым днем все больше становилось больных. Кровавый понос и гнилая лихорадка косили солдат с офицерами. Кутузов ругнулся:
— А князь наш, Потемкин, только концертами да балами забавляется, не думая штурмовать Очаков.
— Тихо, Михайло Ларионыч! — шикнул я. — Вы опять свои мысли вслух выдаете?
— Молчать мне прикажешь? — приподнялся он на локте. — Сколь народу-то гибнет? Не от пуль басурманских, а от воды зараженной.
Решительно поднялся. Прислушался к грому и звукам оркестра из шатра князя.
— Пойду, предложу своих егерей, чтобы трупы убрали.
— У князя войска, что осадить весь берег можно, — парировал я. — Неужели не выделит команду обозных, прибрать?
В этот миг мне опять показалось, как от палатки в хлестающий дождь мелькнула фигура секунд-майора Говорухина. Подслушивал, собака?
А Потемкин тем временем праздновал. Пировал. Веселился. Он ждал, когда Очаков сдастся сам.
* * *
Бой стих вместе с грозой. Приличия ради, я утром на построении спросил у майора:
— Как вечер вчера? Не промокли?
По чести сказать, Говорухин мне не понравился сразу в тот день, когда Кутузов представил меня новым офицерам, что я являюсь его адъютантом. Начальник мой уже в генералах, а Говорухин по-прежнему оставался в майорах. Был замкнут, хитер, нелюдим. Поговаривали, он докладывает обо всем, что происходит в армии Потемкина кому-то в столице. Все ждет повышения по службе, но, видимо, мало старается. Оттого и злобу держит на всех. Шпионит, подглядывает, не гнушается даже подслушать разговор того или иного начальника.
— Вы были у нашей палатки? — задал я напрямую вопрос. — Я видел ваш силуэт.
— Мимо проходил, — буркнул он. — От дождя укрывался. Вот под вашим навесом и остановился на пару секунд. А что? Недозволительно по своему лагерю передвигаться?
— Дозволительно. Но что-то часто я вижу не ваше лицо, а вашу спину. Не находите это подозрительным?
Говорухин смерил меня презрительным взглядом. Так и читалось в глазах: «Какой-то вшивый адъютантишка позволяет себе так свысока разговаривать с вышестоящим по рангу». Вместо этого что-то буркнул, поспешив отойти к другим офицерам.
Я вернулся к Кутузову. Михаил Илларионович, задумавшись, шел по лагерю. Надоело ожидание штурма, вечная жара и еда всухомятку — с топливом под Очаковом было плохо. Откуда-то со стороны берега моря доносилось скорбное пение. Снова кто-то умер от поноса, не дождавшись штурма турецкой крепости. Снова кого-то хоронят прямо в лимане.
— Михаил Илларионович! — окликнули сзади.
Кутузов обернулся. К нему шел, размахивая снятой с головы каской, непоседливый, энергичный генерал-аншеф Суворов — восходящая звезда русской армии, любимец солдат.
— Здравия желаю, Александр Васильевич! — живо приветствовал Кутузов.
— Ваши егеря — молодцы! Как ловко-то «языка» добыли, помилуй бог! Слыхал, слыхал! — похвалил Суворов, сжимая руку. Глянул озорным взглядом на меня. — Этот герой добыл турецкого генерала?
— Знакомьтесь, Александр Васильевич. Мой адъютант. Григорий Николаевич Довлатов.
— Всегда к вашим услугам, — почтительно склонил я голову.
После Кутузова и Потемкина, Суворов был для меня третьим, кого я уважал в этой армии. Точнее, вторым. Потемкин все же уступал этим двоим в благородстве. Да и не моего полета птица наш князь.
— Ну что же, Михайло Ларионыч? Сидим у моря, ждем погоды? — спросил генерал-аншеф. — Хоть турок и бьем, да крепость уже надобно брать.
Кутузов сокрушенно вздохнул. Протер глаз. Я предупредительно заменил платок. А Суворов, не дождавшись ответа, с жаром заговорил, — видимо, наболело:
— Потемкин так спешил к Очакову: помилуй бог, двести верст тащился тридцать пять суток. Словно арба с запряженными ослами. Я вон из Минска до Варшавы — шестьсот верст — отмахал за двенадцать дней. А фельдмаршала на Днепре задержала вкусная рыба. Как говорится: либо рыбку съесть, либо на мель сесть. Вот и сел на мель. Сидит и глядит. Турок считает. Послушался бы меня — давно басурман в море бы скинули.
— Вы правы, Александр Васильевич.
— Помилуй бог, штурм — дешевле всего. Наш воин без штурма каждый день мрет, как муха. Знаем одно — палить из пушек.
— Бомбардировки не достигают цели, — согласился Кутузов.
— Верно! А я не побоюсь! Мне надоело сидеть, помилуй бог!
Решительно пожав руку, Суворов легкой походкой двинулся дальше, точно сию минуту собирался на штурм. Говоря откровенно, он был зол на фельдмаршала. Бригадным командиром Потемкин был хорош, а вот главнокомандующий из него получался никудышный.
* * *
На следующий день Суворов, не дождавшись команды Потемкина, атаковал стены крепости. Кутузов в это время находился со мной в штабе князя. Из палатки мы слышали выстрелы пушек. И хотя вылазка Суворова была краткой, не нанеся врагу никакого урона, сам факт, что можно делать такие набеги, привел русских солдат в оживление.
Вечером в нашей палатке стало совершенно темно. Я зажег свечу и подал хозяину письменные принадлежности: он хотел написать в Петербург жене. Михаил Илларионович не писал ей о том, что в лагере свирепствует кровавый понос и гнилая лихорадка, чтобы не тревожить родных. Написал лишь, что маркитанты, пользуясь случаем, невероятно дерут за все продукты. Под Очаковом плохо с дровами — не на чем готовить еду. Рассказал, как он сжег свою коляску: на каждом колесе денщик готовил ужин, а на оглоблях — обед.
— Гриша, как думаешь, написать Катерине о том, как Суворов все-таки атаковал передовые укрепления Очакова, а Потемкин не поддержал его? Или не стоит?
— Решать вам, Михайло Ларионыч. Супруга-то ваша никому не расскажет. Это не Говорухин, который подслушивает.
— А что с Говорухиным?
Мне пришлось рассказать, как я на днях встретил знакомого вестового. Тот поведал мне, что секунд-майор Говорухин отправил гонца в Петербург.
— Ну, и что из того? Многие офицеры отправляют курьеров.
— Многие, но не таких курьеров. Не доносчиков. А то, что в Петербург ушло донесение о ваших беседах с Суворовым, тут и так все понятно. Недовольство ваше Потемкиным станет известно при дворе.
— Надеюсь, Говорухин даст мне ответ своим действиям. Не люблю подавать жалобы, но этот подозрительный тип начинает действовать мне на нервы.
— Я займусь им, Михайло Ларионыч.
На том и решили. Кутузов дописывал письмо, а я составил план, как мне лучше всего объясниться с Говорухиным. Дуэли были здесь не в моде. Фронтовая полоса не позволяла вызывать на дуэль. Это не двор императорский, это война.
Тем временем из ставки фельдмаршала послышалась веселая музыка: начинался всегдашний вечерний концерт, на который очаковские собаки отвечали нескончаемым лаем. За палаткой послышался конский топот и какие-то возбужденные голоса.
Я вышел из палатки.
С десяток егерей окружило двух гусар, проезжавших мимо.
— В чем дело, ребята?
— Турки у лимана захватили в плен корнета, — отвечал егерь.
— Кто таков?
— Кто-то из курьеров господ офицеров.
У меня мелькнула надежда.
— Отправлен был в Петербург? На ночь глядя? Как фамилия офицера, который послал?
— Секунд-майор Говорухин.
Я усмехнулся, подумав: «Нарочно передался, подлец! Хорошо, что до столицы не доскакал. Теперь Говорухину придется искать другого курьера».
Из степи несло на русский лагерь дымом и гарью: в степи горела трава. В сгущавшейся ночной темноте пожар представлял мрачную, зловещую картину. Алела заря. Отблеск пожара плясал причудливыми тенями по палаткам лагеря.
— Спасибо, друзья, за хорошую новость, — с долей шутки отпустил я солдат.
Те пожали плечами: какая же она хорошая, эта новость, если турки взяли в плен вестового?
А я вернулся к хозяину с легкой душой. В ставке князя Потемкина гремела, не умолкая, веселая музыка. Уже второй день очаковские пушки молчали, словно их и вовсе не было. Левофланговая русская батарея, ближе других расположенная к крепости, отдыхала.
