— А какие новости у солдата? У вас новостей больше!
— У нас, правда, новостей хватает. Об одной вы уже, я надеюсь, слыхали: императрица открыла оперный сезон. Некоторые из наших фельдмаршалов совсем неплохо поют, например, Румянцев, Потемкин. Да и у Разумовского голос хорош. Только у Александра Михайловича Голицына ни слуха, ни голоса.
Оба рассмеялись тем чистым доверительным смехом, какой бывает только у двух влюбленных сердец. Перешептываясь, решили покинуть гостей. За столом сидели сплошь полковники и генералы — Кате было скучно в такой компании. С позволения родителей стали собираться в город. Михаил Илларионович оделся. Я велел кучеру подать сани к крыльцу и ждать Катю в вестибюле. Она выбежала в собольей шубке. Маленькая, верткая, черноглазая. Кутузов залюбовался ею. Сзади медленно плыла в лисьей шубе, точно попадья, тетушка. Спицы с клубком пряжи торчали из муфты.
Сели в сани. Поехали к Адмиралтейскому лугу, на котором устраивались народные развлечения. Погода благоприятствовала проводам масленицы: было безветренно и чуть морозило. После наводнения городские службы заново отстраивали жилые кварталы. Утонувших было немного для такого масштабного бедствия, поэтому Петербург вскоре снова зажил своей будничной жизнью. На улицах встречалось больше народа, чем обычно. Величественно проплывали роскошные придворные кареты, запряженные цугом, с нарядными гайдуками на запятках. Мелкой рысцой трусили лошаденки, украшенные бумажными цветами. В их тесных санках едва умещались чиновники с барышнями. Мчались тройки. В розвальнях стояли, сидели и лежали подгулявшие бородатые купцы с приятелями, женами, детьми. Масленичное катание было в полном разгаре. Народ лез на столбы, обмазанные жиром. Кому-то удавалось снять верхний приз — пару сапог, самовар, а то и живого петуха. Повсюду на противнях жарились блины.
— А кому медовухи? — зазывали артельщики.
— А кому рыбки свежей? Икорки?
— Пирожки с требухой! Налетай, разбирай!
Смех, гиканье, прибаутки, песни. Праздничное настроение. Кареты на полозьях сверкали роскошью. Я невольно засмотрелся на румяную девушку, танцевавшую в полушубке под звуки гармони. Разноцветные юбки так и взлетали в вихре танца. Кутузов толкнул шутливо в бок Катю:
— Эка, мой Гришка засмотрелся на девицу, а?
Перехватив их смех, я смутился. Девица, конечно, была загляденьем. Михаил Илларионович уже не раз намекал мне на прелестный пол. Дескать, почему ты, Григорий, до сих пор не обручен? Нет никого на примете? А что мне ему отвечать? Что в моем времени, в моем реальном мире, во время того, как меня поглотила волна, в санатории остались дочка с милой супругой? Так и заминал разговор, переводя на другие темы. Из деликатности Кутузов не позволял себе вникать в мою личную жизнь, за что ему от меня глубокая благодарность. Впрочем, он ведь не подозревал, что в теле Григория Довлатова сейчас находится совершенно иной человек. Точнее, не человек, а его новая сущность. Разум из грядущих веков.
Издалека, от Адмиралтейского луга, доносился веселый, разноголосый шум.
Когда подъехали к Полицейскому мосту через Мойку, где начиналась масленичная толчея, тетушка не стала вылезать из саней.
— Я останусь, — сказала она. — Вы походите немного, а я посижу…
— Хорошо, тетенька, мы быстро, — ответила Катя, выпрыгивая из саней.
Михаил Илларионович взял Катю под руку, и они направились к балаганам, шатрам, палаткам. Я прихватил меховые накидки.
Адмиралтейский луг тонул в звуках. Пронзительно свистели рожки, пищали свистульки. Скрипели качели. Заливалась шарманка. Задорно бил бубен, ухал барабан. Бренчали балалайки.
— На дворе-то маслом мазано! Во дворе-то барыня! На санях катать поеду, целовать устами буду!
На цепи водили медведя. Циркачи крутили сальто. Жонглировали горящими факелами, глотали огонь. Две цыганки, обвешанные кольцами, ходили по кругу с бубном, куда народ сыпал монеты.
Отовсюду раздавались назойливые зазывания разносчиков, пьяные и просто веселые выкрики, громыхания хлопушек, девичий визг и восторженный детский смех.
— А кому леденцов?
— А вот сюда, барин, пожалте! Отведайте медовухи крепленой!
— Звени монетой, бросай горстью! Не жалей!
Толпа, облепила балаганы. Желтые и черные дубленые кожухи барской челяди мешались с зелеными шинелями солдат и мелких чиновников. Разноцветными раскрасками пестрели бабьи платки. Тут же приплясывали на морозе оборванные нищие, клянча грош на пропитание. Слонялись опухшие пьяницы. Толпа голодных крестьян из далеких деревень ожидали выездов барских карет. В стороне от толпы, не смешиваясь с простым людом, стояли светские барыни.
Катя и Михаил Илларионович, не задумываясь, нырнули в пестрый, шумный людской хоровод.
Мне пришлось осадить двух выпивших солдат, не признавших Кутузова, так как он был в гражданской одежде. Катя все время норовила поправить повязку ему на глазу, но кавалер деликатно отстранил ее руку.
— Миша, у вас больной глаз не мерзнет? Позвольте, я согрею его рукавицей.
— Ох, право, не стоит, — отмахивался неуклюжий ухажер, а я скрывал улыбку.
— Как я люблю зрелища! — восхищалась общим весельем Катя.
Мы протискивались сквозь текучую, праздничную толпу. Повернули к шарманке. Перед ширмой кукольника толпились ребятишки и взрослые. Из-за ширмы слышался смех. Показался вязаный на руке Петрушка.
— Эй! Честный люд! Налетай, веселись. Молодой и старый народ, восхвали нашу государыню-матушку! Пей, гуляй, пляши до упаду!
Из другого угла ширмы появился музыкант со скрипкой в руке.
— Пойдем к качелям, — обернулась к Михаилу Илларионовичу Катя.
Пока они взлетали на качелях и падали вниз, Катя прижалась к кавалеру. Он невольно поцеловал ее в прохладную от легкого морозца румяную щечку:
— Катенька, моя дорогая! Катенька!
Катя обернулась к нему и сказала с укоризной:
— И обязательно целоваться на людях? Разве иначе нельзя?
— Значит, ты любишь меня? — зашептал Кутузов.
Он не чувствовал больше ни взлетов, ни падений.
— Люблю, Мишенька…
— Когда же обвенчаемся?
— Завтра уже нельзя: великий пост. Придется обождать красной горки. Тогда и повенчаемся, — говорила она, и ее черные глаза сияли от счастья.
Качели остановились.
Надо было с небес спускаться на землю.
Все это я видел, распознавал их беседу по губам. А может, подсознательно угадывал в своих мыслях. Выходит, что? Выходит, я стал невольным свидетелем их брачного договора? Так получается? Ну, чудеса, черт возьми…
* * *
После признаний в любви на празднике Масленицы прошло какое-то время. Отпуск кончился, мы вернулись в войска. Над русским лагерем у Очакова стояли облака пыли. Армия фельдмаршала Потемкина располагалась одним громадным каре на пшеничных полях, истоптанных повозками, людьми, лошадьми. Пушки с обозами стояли в середине каре. Пока шла разгрузка провианта, пушки выдвинули на передовую.
— Айда, ребята, взялись все вместе! — наваливались солдаты на лафеты. Ржали кони. Увязали в глине телеги.
— За Россию-матушку!
— За князя Потемкина! Э-эх, ухнем! Сама пойдет!
Ветер, дувший из степи, поднимал тучи песку. Набивался в рот, уши, нос. Палаточный лагерь был покрыт песчаным облаком. Даже роскошные шатры фельдмаршала не избежали общей участи, хотя стояли в середине каре. Когда русские полки становились вокруг Очакова, Потемкин, смеясь, заметил:
— Да вы меня, братцы, совсем зажали со всех сторон!
В ответ раздавалось:
— Сейчас, ваше сиятельство! Гренадеры, прими вправо! А ну, подвиньтесь малость!
Солдаты любили фельдмаршала: Потемкин заботился о них. Он уничтожил ненавистные букли и косы. Тесное прусское обмундирование заменил на русский мундир. Запретил офицерам бить солдат.
Полки отодвинулись от палаток фельдмаршала, чтобы густые армейские запахи — поношенного белья и плохих солдатских желудков — не так били в нос командующему.
