Она подняла с перил галереи свой утренний ящик — свечи никто не отменял, темнеет рано. И пошла разносить свет по академии, где у стен были уши, у труб голоса, а у неё, если верить гостю, не было даже крови.
— Хоть ты у меня есть, — поделилась она с ящиком.
Ящик промолчал — надёжно, по-свойски. У этого хотя бы не было ушей.
Глава 17. По расходу
Глава 17. По расходу
Ночью Айра честно попробовала бояться.
Легла, уставилась в тёмный потолок и разложила перед собой всё, чего положено бояться человеку в её положении. Человек с весами вычислил её по трём личинам. Кровь у неё, оказывается, тихая так, что это слышно. Прятаться дальше нечем: её тишина и есть примета. Всё равно что уходить от погони и на каждом углу оставлять расписку.
Страх послушал, повозился где-то в ногах и ушёл. Ему было скучно.
Улица выучила её бояться правильно — на бегу, коротко, в работу. Лежачего страха у неё не водилось отродясь. И голова, дождавшись, пока страх освободит помещение, высказалась — спокойно, как старшая:
Тебя срисовали. Значит, срисуй в ответ.
Дальше Айра спала. Совесть у воров устроена милосердно: с решением приходит сон.
Правило было старое, с первых её зим. Разглядывал тебя кто-то дольше двух вдохов — к вечеру знай про него больше, чем он про тебя. Кто таков, где стоит, когда выходит, что при нём и что ест. С людьми работало всегда, без осечек.
Вот и посмотрим, человек ли.
Работать по гостю она начала, не выходя из собственной должности — прямо с утреннего круга. В том и была прелесть: смотрительнице полагалось знать, где что горит, что стынет и куда что носят. Ей даже притворяться было не надо. Первый раз в жизни дело и служба сошлись в одних руках, и руки при этом оставались чистыми.
Всякий дом начинают с расписания. С него и начала.
Гость выходил из гостевого крыла в свой час. Она встала с этим часом на галерее — с тряпкой, у перил, повод самый законный. И проводила глазами: вышел, пересёк двор гостевым своим шагом. Не спеша: спешат к тому, что может уйти, а от него пока не ушёл никто. Свернул к залу, где ждала его перепись. Вчера — в тот же час. Позавчера тоже. Ничего своего у этого человека не было. Одна привычка — и та называлась службой.
Это она записала туда же, куда записывала всё важное, то есть никуда. Бумага в таких делах — первый враг: бумагу находят, бумагу читают, бумага охотно расписывается за тебя перед кем попало. Голова — другое дело. Голову ещё поди найди.
Что при нём: саквояж. Один, дорожный, со дня приезда — с тех пор его никто не видел — значит, стоит в комнате. Где комната: гостевое крыло, третий этаж, окно на двор. Единственное жилое окно на весь этот пустой ряд — и за все эти дни оно ни разу не засветилось.
Вот, собственно, и вся разметка. С домами выходило длиннее.
На кухне тем временем шла война, и Айра угодила к самому подъёму знамени.
Марга высилась у стола, а перед ней стоял поднос — из тех, какими тут оказывают почести. Горшочек под крышкой, хлеб под полотенцем, всё горячее. Над крышкой ещё дрожал пар.
— Вернули. — Марга не обернулась: своих она чуяла спиной не хуже Тай. — Который день возвращают. Нетронутое.
— Может, он ест в городе?
— В каком городе?! — Кочерга взлетела и указала на ворота — сквозь стену и безошибочно. — До города полдня! Он безвылазно тут. Тут — и не ест!
— Я думала, ему носят и он ест у себя.
— Носят! — Марга грохнула противнем, и стражник у дальнего конца стола на всякий случай прикрыл собой миску. — Уносят — и приносят обратно. Я всё думала: в зале столуется, моим брезгует — ну и бог с ним, гость. А вчера сказали: он и в зале не ест. Сидит и глядит! — Кочерга описала круг, отменяющий последние оправдания гостя. — Я вчера волос под крышку положила, — в голосе прорезалась мрачная гордость за собственное коварство, — лежит волос. Как лежал.
Метод Айра оценила. В прежней жизни такие сведения стоили денег, а тут кухня выкладывала их сама — из чистой обиды.
— Может, у него своё, — предположила она, чтобы посмотреть, что будет.
Марга обернулась вся, с кочергой.
— Своё. — Слово упало тяжело, как чугун: такое не разобьётся и само не сдвинется. — Под мою крышу. Со своим. — Она поглядела сквозь стену взглядом, от которого в гостевом крыле должно было завянуть всё живое, если оно там водилось. — Ничего. Я на привередливых управу знаю. Сегодня пошлю утку. Утку у меня ели такие, которым есть вообще не полагалось — по чину и по возрасту. Устоять нельзя.
— А если устоит?
— Тогда голубей. — Голос у Марги был полководческий: за уткой стояли резервы, за резервами обоз. — До зимы далеко. Посмотрим, кто кого.
Айра забрала свою миску и ушла от греха. Про то, что человек, которого тут ни разу не видели за едой, ходит твёрже всей академии, Марге она говорить не стала. Зачем людям портить войну. А про себя отметила с уважением: кухня сдавала постояльца с потрохами и даже не догадывалась, что сдаёт. Ей просто было обидно. Столько народу даром на неё не работало за всю её воровскую жизнь.
У поварни её обогнала Тай — с корзиной каштанов, деловая, в куртке нараспашку: холодов она не признавала.
— Твой гость, — сообщила она на ходу, как продолжение вчерашнего, потому что для Тай все разговоры были один длинный разговор. — Вчера за ужином сидел. Я села напротив.
— Зачем?
— Проверить. — Тай перехватила корзину поудобнее. — Сидел, глядел в зал. Перед ним ставили — он не ел. Я ела и смотрела на него с осуждением. Целый ужин смотрела.
— А он?
— Ничего. Вежливый. Голодный. — Она свернула к мастерским и уже через плечо подвела итог: — Так не бывает, чтоб человек не ел. Человек либо ест, либо это не человек, а горе. Я бы кормила.
— Насильно. Я помню.
— Во-от, — с глубоким удовлетворением протянула Тай, довольная, что наука пошла в люди, и унесла свои каштаны.
Оставался учёт. Отта она нашла у доски объявлений, при книге. По развороту плеч было видно: служба наконец-то ответила человеку взаимностью.
— Посещения вносите? — спросила она, кивнув на книгу.
— Вношу. — Отт огладил страницу. — Посторонние лица на занятиях. Как начал по занятиям ходить — третий день, всё по форме. — Он помедлил и добавил с тем особым почтением, какое у него вызывали только образцовые явления природы: — Аккуратный человек. Ни одного занятия не пропустил, нигде не задержался сверх положенного. Хоть в пример ставь.
— Кому?
Отт задумался. До такой посещаемости здесь не дотягивал никто. Включая лектора Эйна: тот, к слову, на собственные лекции ходил через раз.
— Порядку, — нашёлся он наконец и бережно закрыл книгу.
Айра пошла дальше, унося улов. Что в нём странного, она пока не называла даже себе. Просто сложила туда, где уже лежали волос под крышкой и тёмное окно.
Двор знает про него всё. Каждая служба — по кусочку, и ни одна не знает, что знает. Спроси их — удивятся: мы что, мы по хозяйству.
После полудня она пошла по расходу.
Наука была чужая — Тиллы, из лекарской избы. Там на столе выстраивались склянки, и обвинение выходило без единого слова. Хорошую науку грех не украсть. Тем более что весь здешний расход и так шёл через её руки: на то и смотрительница.
В прачечной стояла жара и пахло щёлоком — паром тут дышали вместо воздуха и, кажется, им же думали. Старшая над корытами — тётка с голосом, сорванным на пару в незапамятные времена, — про гостевое крыло сперва не поняла, о чём речь. А поняв, оскорбилась. Сипло, но от души.
— Из гостевого? Ни рубахи. За всю осень — ни во-от такой тряпочки. Мы что, хуже городских прачек?
— Может, сам стирает?
— В чём?! — сипло вознегодовала тётка. — Воду ему не носили! Уж воду-то я бы знала!
Кстати, да. Воду здесь считала прачечная, и по воде выходило то же, что по хлебу: ноль.
У дверей парень с конюшен ворочал корыта — старательно, вдвое больше нужного. И всё норовил взяться за то самое, за которое уже взялась девушка с той стороны. Айра узнала обоих: те, с разгрузки, что таскали короб плечом к плечу. От конюшен до прачечной — весь двор наискось, и никакая служба его сюда, вообще-то, не посылала.
