В зеркале на гвозде стояла девка при печном деле — плечи вперёд, руки тяжёлые, взгляд занятой: полно вас тут, а печи стоят. Подбородок Айра опустила сама, шаг взяла с пятки, погрузнее. Наука Виерны ложилась поверх хозяйства Ним, как тесто в смазанную форму: само садится и краёв не помнит.
— Ну, — сказала она отражению, — пошли работать.
Отражение было не против. Отражению, судя по лицу, вообще давно надоело стоять без дела.
У поленницы её ждал истопник. Со вчерашнего дня он знал, что смотрительница пришлёт своего человека. Своего человека он оглядел мельком, без любопытства, зато дрова отбирал сам, придирчиво, полено к полену, как яблоки на зиму.
— Гостевым — берёзу, — приговаривал он, выкладывая ей на подставленные руки. — Стены там сырые, им жар нужен ровный, без фокусов. Сосну не бери, сосна стреляет. Печей три. У той, что от лестницы первая, тяга злая: подожжёшь — отойди, дверцу не держи. Средняя ленивая, её уговаривать надо: сперва лучину, потом смотри. А в жилой печь добрая. — Он глянул через двор, в сторону гостевого, с личной обидой. — Была. Когда топили.
О печах он говорил, как конюх о лошадях: у каждой имелся нрав, выезд и своя история болезни. Спроси он с той же строгостью, как звать её саму, — вышла бы заминка. Но истопник не спросил.
— Тебя как... — начал он всё-таки, навьючив её до подбородка, и сам себя оборвал, махнув рукавицей: — А, не говори. Всё одно не запомню. Дрова помню, печи помню. Людей — зачем? Люди сами приходят.
У котельной, на приступке возле тёплой стены, обнаружился жилец: книга. Средняя, в рыжей коже, с подпалённым уголком. Айра её узнала — вернее, узнала манеру: из стайных, с поварни. Книга грелась, распустив листы веером, и на подошедших приоткрыла обрез — недоверчиво, одним глазом.
— Отстала от своих, — пояснил истопник, поймав её взгляд. — Стая-то к холодам на юг подаётся, всем клином. А эта с палёным углом — куда ей лететь. Прибилась. — Он покосился на книгу с уважением. — Грамотная, поди. Пусть сидит: жару не объест.
Все тут были при деле. Печи с нравом, книга на довольствии, дрова по чинам. Одна она ходила в людях — и то до вечера.
С вязанкой через двор шлось легко — легче, чем она ждала. Наука Ним работала, как заговорённая: люди расступались перед дровами, кивали дровам, дорогу давали дровам. Сама она при вязанке шла довеском, вроде верёвки. У колодца тётка с вёдрами посторонилась и сказала «осторожно, милая» — не ей. Вязанке.
У поварни наперерез вышла Тай — с пустой корзиной, по своим кухонным делам. Взгляд её прошёл по Айре сверху вниз, от платка до подпалин, спокойно, как по списку. Лицом при этом Тай не дрогнула. Молча полезла в карман куртки и вложила Айре в свободную руку пирог — тёплый ещё, с луком, судя по духу.
— Дровяным полагается, — сообщила она тоном, не допускающим прений. — Порядок такой.
— Чей порядок?
— Мой. — Тай поправила ей платок одним движением, по-хозяйски, как поправляют вывеску: не спрашивая лавку, нравится ли ей. — С утра не евши таскать тяжёлое — потом падают. Падать будешь сытой.
И пошла себе с корзиной, не оборачиваясь. Вопросов у Тай не было: всё главное она уже выяснила одним взглядом — жива, обута, теперь ещё и накормлена.
Пирог Айра съела тут же, у поварни, в три укуса, по-рабочему. Пирог был правильный. С таким тылом можно было идти хоть на Совет.
Архе вышел в свой час, минута в минуту, как всегда. И в этом «как всегда» ей сегодня впервые послышалось не жуткое, а удобное. Она смотрела на его выход издали, из-за угла котельной, поверх вязанки: ближе она сегодня не собиралась подходить ни на шаг. Против него её ряженье не стоило ничего — это она понимала твёрдо и проверять не рвалась. Человек, который слышит кровь, платка не разглядывает.
Архе пересёк двор и свернул к залу — служба ждала. День у него был расписан плотно, и расписал его не он.
Иди, любезный. Служи. А я пока послужу твоей печке.
Она поудобнее перехватила вязанку и пошла к гостевому крылу — не таясь, серединой двора, громко.
Громко — это оказалось труднее всего.
Три года её учили ходить так, чтобы не слышал пол. Ещё год — так, чтобы не видела академия. А теперь надо было наоборот: топать. Ставить ногу всей ступнёй, задевать вязанкой косяки, войти в нежилой коридор как человек с законным делом — с грохотом, с одышкой, с «ну и стынь тут у вас» себе под нос. Тихая подручная — это не подручная, это вопрос. Громкая подручная — это дрова.
Пол коридора помнил всё, что здесь ходило. Пыль лежала сединой, и на ней, как и рассказывал Верен, тянулась от двери к лестнице одна-единственная нитка следа — по половице, шаг в шаг. Айра поглядела на эту нитку с порога. И пошла прямо по ней — поперёк, вдоль, наискось, к первой печи, от первой ко второй. Натоптала от лестницы рабочую тропу, широкую, честную, со щепками. Пыль принимала её следы с какой-то даже благодарностью — засиделась.
Пыль было немного жаль: её тут растили с самого заезда. Ну да топка спишет.
Печь у лестницы и вправду оказалась злая: тяга рванула с первой лучины, дверца дёрнулась, как живая. Айра отступила, как было велено, — и печь, не дождавшись скандала, унялась и загудела как положено. Средняя ломалась, как ленивая лошадь, — съела три лучины, подумала, потребовала четвёртую. Айра уговаривала её вполголоса — от себя и от имени истопника: «Ну? Тебе несли, тебе кололи. Берёза, не что-нибудь. Такую берёзу в городе за деньги жгут». Печь взяла. Спорить дальше было ниже печного достоинства.
Обеим она дала прогореть до сытого гуда и прикрыла дверцы — пусть держат жар малым ходом: прикрытая печь человека не просит.
Осталась жилая.
Дверь комнаты была заперта — она знала это ещё со двора. И всё-таки проверила ладонью, по-честному, как всякая подручная: толкнула, подёргала, потопталась. Потом отставила вязанку, вынула из-под фартука два крючка и присела к замку.
Ну, не подведи. У меня топка законная, у тебя скважина. Оба мы люди подневольные.
Замок был казённый, честный, без подлости — такие ставят не от воров, а для порядка, чтобы дверь числилась запертой. С тем же успехом можно было и веткой подпереть. Он взялся с третьего вдоха и отдался с лёгким сердцем: похоже, запертым он стоял без всякого удовольствия. Она придержала язычок, чтобы не щёлкнул на весь коридор. Привычка тут была бесполезная, ну да привычки за то и держат, что они не спрашивают. И вошла.
В чужое жильё она нынче входила при полном праве — с дровами напоказ и крючками под фартуком — случай небывалый, улица бы не поверила.
В комнате было холодно — не по-осеннему, а по-нежилому. Так стынут дома, в которых не дышат. Пахло пылью и больше ничем, и это «ничем» было хуже холода. Жильё пахнет: хлебом, кожей, свечным нагаром, человеком. Тут пахло, как в кладовой, где хранят пустоту.
Работа — первым делом. Она свалила дрова у печи, откинула дверцу и выгребла старую золу — слежавшуюся, каменную, прошлых ещё времён. Выложила растопку, как учили: лучина шалашиком, береста снизу, поленья выше. Печь ожила с первой искры — истосковалась. Огонь пошёл гулять по бересте, и в мёртвый холод комнаты легло первое живое, что здесь случалось за всю осень.
Теперь у неё было полчаса законного времени: свежую топку без пригляда не бросают. Заняты в этом времени были только руки. Глаза остались свободны, и она отправила их работать.
Кровать: застелена. Не заправлена — застелена, по-казённому, углы конвертом, покрывало без единой морщины. Так стелют один раз, когда комнату сдают жильцу. А дальше постель живёт: мнётся, оправляется, дышит. Эта не жила. На эту никто не ложился ни разу — ни поверх, ни под, и даже краем, присесть, её не трогали. А где он тогда... — эту мысль она остановила на пороге и внутрь не пустила: в комнате гостя думать такое невежливо. Додумает во дворе.
Стол: пустой. Не прибранный — пустой, как прилавок до открытия. Ни пера, ни листа, ни крошки сургуча. Шандал на три свечи: свечи целые, фитили белые, ни капли оплыва. Свечи она узнала — как-никак поставщица здешнего света: из общей раздачи, ставились при заезде. С заезда к ним не подносили огня.
