— Это все из-за новенькой доктора Картера, — пожаловалась Одри. — Она такая гадкая.
— Правда? Неужели акушерка в свободное время издевается над подростками?
Одри сопела и молчала, упорно не поднимая глаз. Холли решил не обращать на нее внимания. Хочет человек сопеть именно на этой кухне, а не у себя дома, то так тому и быть.
Сделав себе чая, он с кружкой в руках вернулся к своему дивану. Одри бессловесной тенью последовала за ним. Холли закинул ногу на ногу и уставился в потолок.
Очевидно, Тэсса сегодня заявится домой поздно — все эти инквизиторские дела вечно занимают у нее прорву времени. Но Фрэнки-то ведь всегда возвращается к ужину!
— Она заговорила со мной о контрацептивах, — вдруг с отчаянной смелостью выпалила Одри и снова умолкла.
Холли не удостоил ее и взглядом.
— Ты же нарисовал мой портрет, — напомнила Одри, — и посоветовал держать его при себе, чтобы всегда помнить, какая я удивительная. А теперь ты можешь нарисовать меня… ну, бессовестной, что ли. А то мне все время кажется, что я вот-вот провалюсь под землю со стыда, потому что все вокруг бродят в этом тумане и ругают меня!
— А что ты будешь делать, если я умру? — кротко спросил ее Холли, которого каменные девы настроили на драматичный лад. — Если мои руки ослабнут и больше не смогут держать карандаш? Как научишься противостоять жизненным невзгодам и бурям?
— Ну пожалуйста, — прошептала она. — В самый последний раз. Честно-честно. Подумай о других — вдруг кто-то расшибет лоб или заплутается?
— Чтобы заплутаться в Нью-Ньюлине — надо, конечно, постараться, — развеселился Холли.
— Значит, ты не будешь мне помогать? — расстроенно и зло спросила Одри.
— Я помогаю, — ответил он спокойно, — просто не так, как тебе этого хочется.
— А выглядит так, что ты просто сидишь на диване.
— Потому что ты даже не представляешь, что у меня был за день… Знаешь, Одри, ты должна чувствовать себя по-настоящему счастливой из-за того, что в Нью-Ньюлине нет адвокатов. Такие беспринципные личности, аж мурашки по коже.
— Понятно, — ответила Одри, — ты такой же бесполезный, как Джулия. Она всегда говорит на своих курсах: просто возьмите жизнь в свои руки. Сделайте это! А сама не может Мэлоди приструнить.
— Я правильно понимаю, что туман становится тем гуще, чем больше ты стыдишься того, что стыдишься? — засмеялся Холли. — Одри, девочка моя, ты закольцевала сама себя.
— Это не смешно!
— Очень смешно.
— Этот туман…
— Да хватит из-за него трепыхаться. Ну туман, подумаешь, не ядовитый же дождь. Есть даже некоторое очарование в этом непргоглядье, ведь если бы все дни случались одинаковыми, вот была бы скука. А что, если вместо твоего портрета я набросаю туманный пейзаж?
— Нет уж спасибо, — скривилась Одри, — глаза бы мои на него не смотрели.
— Наоборот давай полюбуемся на это явление, как следует.
Воодушевившись и забыв про усталость, Холли проворно вскочил с дивана, схватил Одри за руку и потащил на улицу. Они прошли мимо утратившего свои очертания пансиона и направились к берегу.
— Это опасно, — предупредила Одри напряженно. — Вот будет номер, если мы сверзимся со скал, а у тебя даже карандаша при себе нет.
— Глупости, — отмахнулся Холли, — я знаю тут каждый камень. Стоп. Замри. Смотри.
Не было больше ни скал, ни моря, ни ветра, ни неба, ни земли. Там, над невидимой сейчас гладью воды, неподвижно густел причудливыми завитушками плотный туман, похожий на сахарную вату.
— Невероятно, — прошептал Холли, потрясенный зрелищем, которое он никогда прежде не видел и вряд ли еще увидит. — Ты создала что-то изумительное, соплячка.
— Это и правда красиво? — недоверчиво спросила Одри.
— Красиво? — закричал Холли. — Разве я что-то сказал про красоту? Что это вообще такое? Нет, это куда больше, чем красиво. Это уникально. Вот за что я люблю Нью-Ньюлин: никогда не знаешь, с чем столкнешься завтра.
Расслабившись, Одри привалилась к нему и вынужденно признала: да уж такой картины больше нигде не встретишь. И это все она создала, неуверенная в себе девчонка, запутавшаяся в ловушках первой любви.
И сахарная вата начала подтаивать, нежно серебрясь, и робкие лучи заката вдруг смогли пробиться сквозь завитушки и окрасили все в розовое.
— Бог ты мой, — благоговейно выдохнул Холли и обнял Одри за тощие плечи.
Она шмыгнула носом, втайне возгордившись собой: ага! Удивить самого Холли Лонгли — вот бы скорее рассказать Джеймсу. И тихая ее улыбка вызвала радугу, которую никто не увидел за тающими клочками тумана.
***
Замок был пуст.
Фрэнк недоверчиво обошел первый этаж, а потом и второй, он даже спросил у пикси, где, собственно ходят Тэсса с Холли, ведь они уже вернулись из Ньюлина, раз пикап стоит у крылечка.
Пикси лишь что-то возмущенно запищали в ответ.
Снова спустившись вниз, Фрэнк хмуро заглянул на кухню, убедился, что еды там не появилось, вернулся в гостиную и упал на диван. Надо бы дойти до «Кудрявой овечки», но по правде говоря, эклектические кулинарные эксперименты Холли в последнее время ему нравилась больше,чем традиционная готовка Мэри Лу.
Тут появилась и она сама — нарядная пекарша с пышной прической и даже на каблуках.
— Фрэнк, Фрэнк, — запыхавшись, спросила Мэри Лу. — А целоваться нам с Дермотом сегодня можно?
— Что? — удивился он. — Откуда мне знать?
Как будто мало было того, что он потратил битых полтора часа, помогая циркачу с крылышками украсить комнату! Так еще и такие глупости?
— Ну ты же у нас ответственный по свиданиям.
Эту загадку Фрэнк оказался не в состоянии разгадать. Его волновало совсем другое.
— Два раза в щечку, — строго сказал он и спросил: — Если и ты, и Дермот этим вечером заняты, то кто же в пекарне?
— Пекарня сегодня закрыта, — буднично произнесла Мэри Лу, и Фрэнк недоверчиво присвистнул. Это же самый настоящий конец света! Где теперь раздобыть ужин?
Что бы ни происходило в Нью-Ньюлине, они всегда могли рассчитывать на кусок пирога в «Кудрявой овечке». Ни разу за все месяцы, которые он прожил здесь, пекарня не затворяла своих дверей. И что дальше? Кевин Бенгли возьмет выходной?
— Смотри-ка, — вдруг сказала Мэри Лу и шагнула к тому окну, которое выходило на лес. За невысокими крышами домов, за загоном с альпаками, полыхало так, что даже туман отступал перед высоким пламенем.
Глава 25
Билли Милн считал себя тертым калачом, который повидал в этой жизни всякое. В прежние времена, когда ему приходилось ходить в Сити и ворочать деньжищами, стрессы буквально подкарауливали его на каждом шагу.
Но последние спокойные годы превратили его в тюфяка, иначе как еще было объяснить то, что он позволил бездельнику Эллиоту войти в свой дом?
Если Билли и познал в своей жизни великую и бескрайнюю любовь, то она принадлежала исключительно этому респектабельному особняку, надежно скрытому от соседских взглядов высоким забором.
Здесь было все, о чем он мечтал: толстые ковры приглушали звук шагов, произведения искусства ублажали взор, а богатая библиотека хранила в себе всю мудрость человечества. И пусть Билли не больно-то любил чтение, однако его наполняли гордостью один вид вереницы крепких обложек, запах дерева и лака, бархат обивки и особый шик: позолоченные канделябры.
Это было его собственное царство с мраморными ванными и шелковым постельным бельем, куда запрещался вход посторонним. И то, что Дебора нарушила этот основополагающий закон, приводило Билли в бешенство.
Он никогда не заблуждался на ее счет: меркантильная охотница за кошельками, эта женщина не представляла собой ничего выдающегося. Он бы ни за что не связал свою жизнь с подобной хищницей, если бы их случайно не объединила общая мохнатость ушей.
Когда-то Дебора была красива и весела, но замужество словно бы стерло с нее всю декоративность, оставив безликую тихую личность без острых углов и ярких всполохов. Билли это вполне устраивало — его жена была ненавязчиво-незаметной, она не радовала, но и не мешала. До того дня, когда привела вместе с собой бездельника Эллиота.
