— Ал-ла!
— Й-я-ауу!
— Не опрокинули бы наших! — крикнул мне сверху. Я поднимался следом за ним. — Это тебе не Очаков, Гриша! Тут они бьются не на живот, а на смерть! Вот и Глебов убит. А какой был рубака-гусар!
Отдувался. Кашлял. Ругался. Опухшие ноги не слушались. Но все лез, лез и лез.
Наконец последняя перекладина.
Ротмистр Кошелев, бывший при генерал-майоре для поручений, подхватил его под руки, помогая подняться на вал. Вместе мы поставили Кутузова на ноги. Крупно дыша, выпуская пар изо рта, Михаил Илларионович встал на валу, вытер вспотевшее лицо, осмотрелся. Здесь, наверху, было свежо. Сквозь волны порохового дыма снизу от Дуная тянуло речной влагой.
— Дай-ка твой прибор, Гришка. Хочу с высоты глянуть побоище.
Я протянул второй бинокль своего образца. Первый был у Суворова. Где-то на левом фланге, за рвами у бастионов, он вел бой с оставшимся гарнизоном.
Кутузов присмотрелся зрячим глазом. Справа и слева шла рукопашная битва. Турки отбивались шашками и ятаганами, егеря стреляли и кололи штыком. Крики, лязг оружия, ругань, стоны. Ржание покалеченных лошадей. Грохот артиллерии со стороны де Рибаса.
— Во дают шуваловские гаубицы! — удовлетворительно цокнул языком. — Это тебе, Гриша, не единороги. Тут покрупнее калибром будет. Глянь, как снесло купол минарета! — показал рукой.
Наверху бился Первый батальон егерей. У бастиона, который так азартно они штурмовали, слышался звучный крик молодого командира:
— Бей их, ребята! А ну, смелее, братцы!
— Виват, Екатерина! — кричали в ответ.
— Виват, Кутузов!
— За батюшку Суворова! Урр-ра!
Михаил Илларионович глянул влево, на башни, примыкающие к Дунаю. Там, в этой немыслимой свалке, где-то рубился Иван Ильич, поднявшийся на вал в числе первых.
Снизу по штурмовым лестницам все лезли и лезли наверх егеря — уже поднимался Второй батальон. Занимали площадки. С визгом и стонами вниз срывались турки, сбитые копьями. Ко мне подбежал командир второго батальона, подполковник Меллер-Закомельский. Весь вспотевший, в крови. Кровь была не своя, но одежда изорвана саблями.
— Где Михайло Ларионович?
— За спиной у меня. А что?
— Куда пленных вести?
— Сюда! — указал Кутузов налево. — Здесь пока их оставим. Свяжите, чтобы не визжали — слушать тошно, помилуй бог!
Кутузова охватило знакомое волнение боя. Ему казалось, что офицеры подают мало примеров храбрости; к тому же их число сильно уменьшилось. Он вынул шпагу из ножен и хотел идти к куртине, но я удержал. Денщик Прохор был тут как тут, взобравшись по лестнице следом за нами. Кряхтел, чертыхался угрюмо, продолжая держать в руках меховую накидку хозяина. Мне пришлось официальным тоном удержать генерала, рвущегося в бой:
— Ваше превосходительство, без вас справятся!
Он взглянул на меня как-то странно. Зрячий глаз забавно смерил с ног до головы. Потом расхохотался:
— Ну, уморил, Гришка! Ну, стервец…
Я пододвинул турецкий барабан. Он машинально сел, беспокойно поглядывая одним своим глазом то на бастион, то на зубчатые стены.
Ядра русских батарей прочерчивали небо, падая в город. В Измаиле уже начались пожары. Паника охватила все улицы. Пламя ярко плясало, придавая всему зловещий оттенок. Из взбудораженного города доносились тревожные крики женщин, вой собак, плач детей.
У бастиона дела шли как будто успешно, но слева егеря вдруг стали отступать.
— Куда⁈ — всполошился Кутузов, подскакивая. Барабан откатился под ноги. Крики «Й-ял-ла!» усиливались и приближались.
— А ну-ка, Гриша, подсоби, — облокотился на меня.
Я подставил плечо. Опираясь рукой, он взобрался на каменную кладку карниза. Зычно крикнул бойцам:
— Солдаты мои! За нами Россия! Измаил уже взят. Суворов добивает сераскира! Османец сдается в плен!
Голос был резвым, азартным. Два батальона на стенах послушались. Хлынувших из амбразур янычар встретили саблями, копьями.
— Сомнем! Сбросим вниз! Опрокинем! — кричал он, подбадривая.
Противный холодок прошел у меня по спине.
Действительно, турки прижимали нас к самому краю. Егеря пятились, спотыкаясь о трупы. На Кутузова вылетел из ниши озверевший защитник. В глазах читалось безумство. Что-то орал, раздирая глотку. Верещал, визжал, изо рта текла пена. Я сделал выпад шпагой — турок упал.
— Молодец, Гришка! С меня чарка водки!
Мимо Кутузова с криком «ура!» бросился на неприятеля Второй батальон. Те не устояли, начали срываться вниз.
Кутузов облегченно вздохнул. Вздохнул и я, а точнее — Григорий Довлатов. Моя сущность уже настолько сроднилась с его телом, что я сам путался — где он, молодой адъютант, а где я — человек грядущих веков.
Между тем Михаил Илларионович не забыл, что его колонне выпало самое ответственное дело. От быстроты успеха здесь, у Килийских ворот, зависел успех всего штурма. Не пробейся он на стены, не могло быть победы. Соседняя колонна Платова, составленная только из казаков, не успевала пробиться в город. Казаки были вооружены одними пиками, которые легко перерубались турецкими шашками. Платов отважно рубил с плеча, окруженный безумными янычарами, словно попал в муравейник. С визгом они наседали на казаков со всех сторон — мне было видно сверху, как на головы сыпались стрелы. А время не ждало — утро уже наступило.
— Светлеет, Михайло Ларионыч, — крикнул я. — Скоро турки увидят, как нас немного! Поймут, что тут, наверху, всего два батальона.
К нему подбежал незнакомый гусарский корнет.
— Его сиятельство граф Суворов назначает ваше превосходительство комендантом Измаила. Уже послан гонец к ее величеству о взятии крепости! — весело прокричал он.
Кутузов кивнул суворовскому гонцу.
Я понял: Суворов, находясь в нескольких верстах от Килийских ворот, почувствовал заминку шестой колонны и прислал офицера подбодрить генерала.
— Ну что ж, комендант так комендант, — без всякой радости ответил Кутузов. — Передай, братец, что возьмем всеми силами. И будешь спускаться, будь добр, проберись к Платову. Скажи, чтоб поддержал меня снизу конницей. Казаки у него лихие — пробьются!
Корнет поспешил вниз по лестнице. Некоторые солдаты, поднимаясь наверх, недовольно пропускали мимо себя. Странное дело, думали они: вниз летят только турки, а этот спускается. Уж не струсил, собака?
Пришлось мне свесится вниз. С высоты бастиона крикнул:
— Братцы, это вестовой. К Суворову!
Крик возымел действие. Корнета тотчас спустили вниз по рукам, передавая как куклу. Очутившись на земле, он рассмеялся. Помахал мне рукой. Скрылся в гуще рубящей свалки. Я глянул, нет ли в этом кровопролитном месиве знакомой фигуры секунд-майора Говорухина?
Какой там! Где отвага со смелостью и где Говорухин? Это два взаимоисключающих понятия. Трусливым офицером в схватке и не пахло. Въедет в Измаил после боя, когда город уже будет взят. Войдет с триумфом вместе с тыловыми офицерами штаба. Примет почести при дворе государыни-матушки, которая будет совершенно не знать о его позорной трусости.
Мысли отвлек хозяин:
— Надо торопиться, Гриша. Если Платов не возьмет ворота снизу, мы будем отрезаны здесь, наверху.
— Что прикажете?
— Ох, уйди Прохор, богом прошу! — разъярился он на денщика. — Не до тебя, братец, прости!
Прохор, гневно бурча, пытался накинуть на плечи хозяина меховую накидку. Попытка не увенчалась успехом. А я на долю секунды вспомнил денщика Ивана Ильича. Что-то нет его рядом. И адъютанта, что должен был присматривать за Говорухиным.
Огляделся. Турок оттесняли к амбразурам наши солдаты. Рубка продолжалась яростно. Впрочем, нет. Денщика я увидел. Он стоял с саблей, следя за моим взглядом. Подмигнул. Подошел.
— Все в порядке, Григорий. Я здесь.
— А майор Говорухин?
— Внизу. До рва еще не дошел со штабными офицерами.
— Адъютант Ивана Ильича неподалеку от Говорухина?
— Да. Глаз не спускает. Мы час назад с ним пересеклись, еще перед воротами. Подскакал, просил передать, что переживает за своего хозяина. Бой идет, а он должен присматривать за каким-то трусливым майором.
