— Зачем же ты тогда пришёл ко мне? — прошептал я, ощущая, как пустота захватывает душу.
Всё-таки не каждый день слышишь подобное от Бога.
«Потому что я зол», — без экивоков отозвалась вселенная. — «Ибо в своём слепом эгоизме ты загубил путь в миллиарды лет, которые прошёл этот мир. Без первородных рас его энергетическое ядро умрёт, и совсем скоро он станет похожим на тот, из которого ты сбежал».
— Но как же… люди ведь тоже имеют способности к магии! Отчего мы не можем просто заменить других?
Это странно, но почему-то в настоящий момент меня волновало именно это. Не гнев демиурга, а иррациональная обида за весь человеческий род. Мой род.
«Безумный смертный, не пытайся разобраться в том, чего не в силах постичь», — будто бы утомлённо вздохнула вечность. — «Любая сложная система нуждается во множестве уравновешивающих сил. Они связаны между собой. Они поддерживают друг друга. Невозможно выдернуть одну опору, не обвалив ряд других. Уничтожь гнус, который в понимании многих твоих соплеменников есть бесполезный паразит, и птицы, что им питались, погибнут от голода. Без них расплодится саранча, которая пожрёт поля и леса. Из-за этого травоядные, что паслись в тех краях, лишатся пропитания и падут. Вслед за ними хищники, что охотились на них, останутся без добычи. И тогда цепь, что кормила твой род, разорвётся, обрекая и его на забвение. А всё из-за какого-то мелкого докучливого гнуса. Ровно то же самое сотворил сейчас и ты».
— Но я думал, что… — попытался оправдаться я, но воля Творца поглотила мои слова, загромыхав в пустоте подобно гулу титанической лавины.
«Разум — есть ваш рок. Вы не заслужили его. Вы не готовы к нему. Вы не умеете им пользоваться. Из-за него вы мните себя теми, кем не являетесь. Вспомни свой прошлый дом, безумный смертный. Ты ведь не настолько глуп, чтобы не замечать, как вы ведёте его к полному краху. В отличие от тебя, мне открыто будущее, потому что я уже видел это. Бессчётное множество раз подобное происходило с мирами, где пустые оставались единственными разумными обитателями. Вы умудрялись убивать даже те планеты, которые существовали в идеальном равновесии миллионы веков. То, что ты и твои соплеменники имеют способности к управлению энергией Потоков, ничего не значит. Это лишь побочный эффект. Он не будет с твоим видом вечно. Сей талант угаснет в вас, когда в нём отпадёт надобность. Таковы заветы простейшей эволюции — что перестаёт быть нужным, отмирает. Я видел это столько раз, сколько ты своим ограниченным разумом не сумеешь и представить. Это закон. Аксиома. Истина».
Если бы я мог, то прикрыл бы сейчас глаза. Ну, Ваэрис, хитрый ублюдок, в какую же игру ты меня затащил…
— И… зачем ты всё это рассказываешь мне? — горько произнёс я, чувствуя, как вся картина мироздания, которую я себе представлял ранее, окончательно рассыпается в прах.
«Чтобы ты понимал, безумное создание, за что я караю тебя», — последовал бесстрастный божественный ответ.
— Ну что ж… давай, убей меня, — устало фыркнул я. — Уничтожь. Испепели. Разорви на атомы. Считаешь, что я заслужил это? Тогда кто я такой, чтобы спорить с самим Создателем?
«Не удивлён, что твой примитивный разум считает смерть наказанием. На деле же, это всего лишь один из этапов. Однако я отнимаю у тебя право идти дальше».
— То есть… что это значит? — озадачился я, уже ждавший неминуемой переправки на другую сторону бытия.
«Отныне, безумное порождение, ты обречён вечно жить в проклятом мире, который сам же и создал. Наблюдай за его агонией. Живи, глупец, чтобы узреть и в полной мере осознать, что ты натворил! И дабы ничто не отвлекало тебя от раскаяния, коротать вечность тебе придётся в одиночестве. Моя печать не позволит ни одному человеку находиться рядом с тобой. Любому соплеменнику твой лик будет внушать страх, отвращение и желание бежать. Я проклинаю тебя! И отныне это ярмо с тобой навсегда!»
Последние слова Многоокого прогремели, оставляя на моей сущности пульсирующие шрамы, которые, боюсь, никогда не затянутся. Мириады глаз закрылись, и меня вышвырнуло из непроглядной пустоты.
* * *
На сей раз темнота уже не была абсолютной. Она текла и перемещалась подобно водам мрачного омута. Они омывали меня, пока я всматривался в его чернильную глубину. Там вдалеке что-то было. Какие-то смутные видения то появлялись, то бесследно исчезали.
Слова… я что-то слышу. Это голоса павших! Гулкий баритон Одиона, хрипловатый бас Эгга Кожаного, мягкие интонации Велайда. Товарищи по Сарьенскому полку, безликие братья, Седой и Витя. Мои друзья, соратники и родственники — все они звали. Звали присоединиться к ним. Они всё ещё ждали, но какая-то неведомая сила влекла меня назад. Прочь от ласковой тьмы, которая манила обещанием покоя и свободы.
В конце концов, я перестал слышать, как мёртвые произносят моё имя. Мне так и не удалось рассмотреть лиц тех, кто уже шагнул за грань. Не вышло даже попрощаться…
Когда я со стоном разлепил глаза, очнувшись в теле Ризанта нор Адамастро, на небосклоне уже вовсю сияло солнце. Я лежал в тени саркофага. Онемевшая ладонь судорожно сжимала ледяную рукоять клинка Драгора, которая не нагрелась от тепла кожи ни на градус. Все небожители исчезли, за исключением физической оболочки Каарнвадера. Его тело всё ещё сочилось жидким лиловым светом, уменьшившись уже две трети. К закату, наверное, окончательно истает…
И тут мой мозг пронзило молнией: «Вайола!»
Я вскочил, опасаясь, что с ней что-нибудь случилось, но узрел её безмятежно спящей внутри своего посмертного ложа. Она так и не выбралась до конца из липкого плена бальзамирующей смолы.
— Вайола, посмотри на меня, — попросил я, погладив девушку по щеке.
На уста супруги, всё ещё пребывавшей в объятиях сновидений, наползла милая улыбка. И она стала наградой за всё то, что мне довелось пережить и совершить. Я испытал небывалое облегчение. Жива. Моя Вайола жива…
Ресницы возлюбленной затрепетали. Сначала едва заметно, но потом её веки резко распахнулись. На меня устремился преисполненный животного ужаса взгляд, в котором я не увидел ни капли ответных чувств.
— Тише, родная, это я, Ризант. Узнаёшь меня? — взял я супругу за руки.
Вайола окаменела. Её грудь вздымалась часто-часто, а зрачки расширились, заслонив собой всю радужную оболочку. Медленно, словно сомнамбула, она оглянулась на вымерший Блейвенде. При свете дня город выглядел ещё более неестественно и жутко. А потом… потом она выдернула свои ладони из моих пальцев.
— Что ты натворил… — прошептала возлюбленная.
— Вайола, послушай… я хотел… хотел вернуть тебя, — опустились вниз мои плечи.
Я уже догадывался, что встреча с Многооким создателем мне не почудилась. Его проклятие — не пустая угроза. Оно действовало. Я видел это в каждом жесте супруги.
— Нет! Прошу, не прикасайся ко мне! — вздрогнула она, когда я вновь потянул к ней руку. — Ты… ты пугаешь меня. Я не могу! Прости… прости меня. Я… я должна уйти… мне… тяжело… не могу… не могу. Не могу!!!
Вайола, срываясь в пучину истерики, забилась в густой бальзамирующей смоле. И я, чтобы успокоить её, отошёл подальше. Не берусь уверенно судить, помогло ли это. Но мне показалось, движения девушки стали не такими судорожными.
— Пожалуйста, вернись к Каю. Малыш ждёт тебя. Он не виноват в том, что совершил я, — обратился я издалека.
Возлюбленная только глянула на меня, словно загнанный зверёк, а затем принялась с утроенной силой вырываться из вязкой субстанции. И мне оставалось лишь беспомощно наблюдать, как она выбирается из саркофага и сломя голову бежит прочь, даже не оглядываясь на меня.
Не о таком воссоединении я мечтал… не о таком.
Подняв руку с чёрным хрустальным клинком, я ещё раз взглянул на солнце. Денёк был погожий и безоблачный. И оттого перепаханный божественными атаками скальный отрог вместе с мёртвым городом у подножья смотрелись особенно неуместно и сюрреалистично.
