И снова в путь. Без телеги идти стало еще тяжелее. Шаг за шагом мы продвигались вперед. Усталость валила с ног, но никто не останавливался.
К вечеру нам повезло — мы наткнулись на чудом уцелевший дом.
Он был покосившийся, с провалившейся крышей в одном месте, но стены стояли крепко. Герман первым проверил здание, осторожно заглядывая в темные проемы окон и прислушиваясь к каждому шороху.
— Чисто! — крикнул он, и на лицах людей появилась робкая надежда.
Внутри царил хаос: мебель была перевернута, вещи разбросаны, а пыль толстым слоем покрывала все поверхности. Мы разбрелись по дому в поисках чего-нибудь полезного. Я заглянула в покосившуюся кладовку. В углу, покрытые паутиной, стояли банки с консервированными овощами, прозрачные пакеты с крупами и мукой. Одна из женщин нашла в ванной комнате остатки мыла и тюбик зубной пасты — настоящая роскошь в нашем нынешнем положении.
Маратовна, ворча и отряхиваясь, нашла в одной из комнат старые, истрепанные одеяла и матрасы. Они были грязные и пахли плесенью, но лучше спать на них, чем на голой земле.
Вета расположилась с Мией в дальней комнате, пытаясь обустроить хоть какое-то подобие уюта. Маратовна принялась разводить костер во дворе, используя обломки мебели. Герман ей помогал, а я принесла найденную еду.
Вскоре над двором заклубился дым, разнося по округе запах гари и надежды на горячую еду. Костер разгорался, освещая лица усталых путников, собравшихся вокруг него. Маратовна колдовала над котелком, добавляя в кипящую воду найденные в кладовке овощи и немного крупы. Аромат похлебки, хоть и скудной, казался божественным.
Ноябрь выдался на редкость теплым, и хотя в воздухе уже чувствовалось приближение зимы, ледяной хваткой она пока не сковывала землю. Люди, долго шедшие пешком, изрядно вымотались, и теперь, сменяя друг друга, отправлялись к реке, чтобы смыть с себя дорожную пыль и пот. Мы с Германом, задержавшись, оказались одними из последних, кто решился окунуться в бодрящую ноябрьскую реку.
Река оказалась узкой, но достаточно глубокой. Герман отошел чуть в сторону, чтобы дать мне возможность умыться и немного привести себя в порядок. Вода обжигала тело, но это была приятная свежесть после утомительного дня. Тело мгновенно покрылось мурашками. Я быстро ополоснулась, стараясь смыть с себя слои грязи и копоти кусочком мыла. Раны, оставленные Дэном, неприятно щипало. Синяки на боках и руках пульсировали болью. Волосы слиплись от пыли, и я несколько раз окунула голову в реку, пытаясь их промыть. Я вынырнула, откинув мокрые пряди назад. Стало немного легче дышать.
Оглянувшись, я увидела Германа, стоящего неподалеку. Он стоял по колено в воде и смотрел на меня. В его глазах было что-то такое, что заставляло сердце биться быстрее. Я не могла отвести глаз от его обнаженного торса — сильного, мускулистого, покрытого капельками воды. Герман был прекрасен, словно сошел со страниц старинной легенды.
Я шагнула к берегу, дрожа не только от холода. Герман оттолкнулся от коряги и сделал шаг навстречу. Расстояние между нами сокращалось с каждым ударом моего сердца. Я взяла полотенце, валявшееся на камне, и попыталась хоть немного вытереться, но руки тряслись, и это получалось неловко.
Герман перехватил полотенце и начал осторожно промокать мои волосы. Его прикосновения были такими нежными, такими бережными, что по коже побежали мурашки. Я закрыла глаза, наслаждаясь моментом.
— Ты прекрасна, — прошептал он, и его дыхание коснулось моей щеки.
Я открыла глаза и утонула в глубине его взгляда.
— Холодно, — сказала я, дрожа.
— Я тебя согрею, — пообещал Герман и медленно наклонился ко мне.
Я затаила дыхание. Его губы коснулись моих, сначала нежно и робко, словно пробуя на вкус, а затем с нарастающей страстью и уверенностью. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня к себе еще ближе. Я чувствовала, что он дрожит, так же, как и я.
Поцелуй был долгим и жадным, словно мы оба боялись, что он закончится. Я обвила руками его шею, отвечая на его страсть. Холод реки и усталость прошедшего дня отступили, уступив место жару и желанию. Мир сузился до ощущений: тепло его тела, вкус его губ, биение наших сердец в унисон.
Я провела кончиками пальцев по его груди, ощущая упругость мышц и легкую дрожь, пробежавшую по его телу. Он перехватил мою руку и поднес ее к своим губам, целуя каждый пальчик.
— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, и его дыхание обожгло мою кожу.
Он медленно опускался ниже, оставляя жаркие поцелуи на моей шее и плечах. Когда он коснулся губами моей груди, я выгнулась навстречу его ласке. По телу разлилось сладкое томление, стало жарко, и я застонала. Мои пальцы судорожно вцепились в его волосы. Каждое его прикосновение было словно электрический разряд, заставляющий меня дрожать от возбуждения. Вспыхнувшая страсть вытеснила боль от ран и синяков, словно их и не было.
Я совсем потеряла контроль над собой, отдавшись во власть его прикосновений. Ноги подкосились, и я едва не упала, но он крепко держал меня, не давая опуститься на землю. Его поцелуи становились все более требовательными, а я отвечала на них с не меньшей страстью.
Он поднял меня на руки, и я обвила ногами его талию. Он осторожно опустил меня на полотенце. Я посмотрела на него, и в его глазах я увидела ту же страсть, что бушевала во мне. В этот миг не существовало ничего, кроме нас, наших переплетенных тел и непреодолимого желания быть вместе. Звуки внешнего мира растворились, и остался лишь ритм наших сердец, бьющихся в унисон.
Время потеряло свой смысл. Были только ощущения: жар кожи, учащенное дыхание, глухие стоны, растворяющиеся в тишине. Каждое касание, каждый поцелуй отзывались взрывом новых чувств, поднимая нас все выше и выше по спирали наслаждения. Я чувствовала себя хрупкой и сильной одновременно, полностью отданной во власть этой бушующей стихии, центром которой был он.
Когда мы достигли вершины, взрыв чувств ослепил меня, и я потеряла связь с реальностью. После того, как буря утихла, мы лежали, обессиленные, в объятиях друг друга, наслаждаясь тишиной и покоем.
Это была не та любовь, о которой пишут в романах, с цветами и ухаживаниями. Это была любовь, закаленная страхом, отчаянием и необходимостью выжить. Я знала, что будущее непредсказуемо. Мы могли погибнуть завтра. Но сегодня, здесь и сейчас, я чувствовала себя живой. Благодаря ему.
Когда мы вернулись к костру, Маратовна уже разливала горячую жидкость по тарелкам. В каждом движении чувствовалась забота, словно она отдавала частичку себя, чтобы поддержать угасающие силы этих измученных людей. Люди, опаленные горем и лишениями, сидели вокруг костра, словно тени. Лица, изрезанные морщинами, потускневшие глаза, в которых все еще тлела искорка надежды. Ели молча, не отрываясь от своих мисок, жадно глотая каждый кусочек. В этом молчании не было обиды или злости, лишь смирение и благодарность за то, что есть.
Я села рядом с Германом, устроившись поближе к костру. Взяла в руки свою миску и осторожно попробовала похлебку. Простая, почти безвкусная, сваренная из скудных припасов, она казалась сейчас самой вкусной едой на свете. Каждый глоток отзывался теплом не только в животе, но и в самой душе. В этом единении, в этом общем горе и этой скромной трапезе было что-то невыразимо ценное. Вкус жизни, пусть и горький, ощущался острее, чем когда-либо.
Счастье — оно вот, здесь. В тепле костра, в молчаливой поддержке товарищей, в простой похлебке, дающей силы жить дальше. Мы выжили, и это уже немало.
Насытившись, я отложила миску и прикрыла глаза, наслаждаясь теплом костра, проникающим в озябшие кости. Но блаженство длилось недолго. Далекий рокот, сперва едва различимый, стал нарастать, превращаясь в гул. Это был звук большой, мощной машины.
И она приближалась.
Все вокруг замерло. Ложки повисли в воздухе, лица обратились в сторону шума. В глазах вспыхнул страх.
— В дом! Все в дом! — крикнул Герман, хватая меня за руку.
