— Мои пистолеты к вашим услугам, секунд-майор Говорухин! В любом месте, в любое время. Назначьте час и день. Секундант перед вами — известный всем своей кристально чистой репутацией Иван Ильич.
— Дуэль! Дуэль! — зашептались в кругу офицеров.
Вызов был сделан.
Глава 13
Говорухин в смятении стал выискивать глазами сочувствующих. Ряды его сослуживцев как-то внезапно поредели. Ропот возмущений стоял гулом в помещении штаба.
— Поручик Ковалевский, будьте любезны, — поманил к себе дрожащим пальцем. — Внесите в протокол, что мне наглым образом было нанесено оскорбление. Поставите подпись?
— И не подумаю! — хохотнув, отвесил поклон честный поручик.
Все офицеры, столпившись вокруг нас, ожидали с интересом развязки. Слышались перешептывания:
— Дуэль, господа!
— Но они ведь запрещены во время военных действий!
— Ошибаетесь, ротмистр. Война прекратилась со взятием крепости.
— Порта мир подписала, господа. Теперь разгуляемся!
— Так что? Значит, дуэли теперь разрешат?
— Суворов не приветствует их.
Говорухин в панике искал хоть кого-то, кто мог подписаться под его жалобой. Никто не сомневался, что жалоба будет официальным образом отправлена вместе с доносом в Санкт-Петербург. А кому попадет в руки — никто не мог знать. Тайный покровитель доносчика был даже мне неизвестен — сколько я не пытался узнать. Не знал и Иван Ильич. Загадочный потакатель интриг был засекречен. Может, это был кто-то из ставки уже набирающего силу Платона Зубова — такого же мерзавца, последнего фаворита Екатерины? Тут мне память из истории ничего не выдавала. Таких доносчиков как майор Говорухин при особе Платона Зубова было не счесть.
— Кто из вас, господа, поможет составить жалобу? Моя честь подверглась клевете. Кто подпишет?
Офицерский корпус штаба Суворова стал отступать от Говорухина шаг за шагом. Вокруг майора образовалась пустота. Земляной пол под шатром штаб-палатки был истоптан сотней сапог, и теперь виднелись отчетливые следы: все они пошагово отступали в стороны от Говорухина.
— Признайтесь! — наседал Иван Ильич. — Имейте честь русского офицера государыни-матушки, признать за собой вину. Посылали янычарам план взятия крепости?
— Ваш долг, господин Говорухин! — послышалось роптание.
— Не посрамите мундир русский!
— Заявите прямо — дело рук моих, господа.
— Да он будет брехать.
— Гляньте, капитан, он трясется от страха.
Кругом раздавались смешки. Говорухин был посрамлен. Раздавлен. Уничтожен в глазах сослуживцев. Испепеленный гневными взглядами, поджав хвост как собака, он едва всхлипнул:
— Не признаю вины. Нет на мне греха супротив русской армии. Не посылал донесений туркам.
— А доносы во дворец императрицы? — донеслось из толпы.
— Я тоже видел, господа, как он посылал курьера в Петербург.
— А вы, ротмистр?
— Позволю заметить, что три дня назад мой адъютант видел, как от майора в столицу поскакал вестовой.
— И я видел.
— И я, господа.
Отовсюду раздавались гневные возгласы.
Говорухин стал пятиться к выходу. В глазах стоял страх унижения. Бросая на меня свирепые взгляды, он, тем не менее, трусил. Когда до двери оставалась пара шагов, и майор уже повернулся чтобы броситься прочь, выход ему преградил все тот же поручик Ковалевский. Будучи честным офицером, он пожелал, чтобы майор дал ответ моему вызову.
— Не так быстро, господин Говорухин. Вы приняли условия дуэли?
Тому ничего не оставалось делать, как просто кивнуть. Словно загнанный зверь он оскалил зубы, выразив негодование:
— Вы все здесь под Суворовым совсем обнаглели. Позволяете низшему чину оскорблять вышестоящих по рангу офицеров.
В рядах командиров зашумели. Послышалась ругань. Кто-то погрозил кулаком, кто-то схватился за шпагу. Раздались возгласы:
— Господа, а это уже нахальство! Нас обвиняют! Готов заменить адъютанта Кутузова в дуэли!
— Я тоже!
— Майор, я к вашим услугам! — выступил кто-то вперед.
— Довлатов, мы с тобой!
Видя, что дело принимает скверный оборот, Говорухин протиснулся мимо Ивана Ильича вперед, напоследок выкрикнув злобно:
— Я обо всем доложу куда надо!
— Не сомневаемся! — хохотнули из группы офицеров. — Поспешите, майор, а то курьер заждался.
Раздался взрыв веселья. Говорухин скрылся в полной ярости. Теперь я стал для него не просто личным врагом. Я публично нанес ему оскорбление. Я вызвал его на дуэль. Он бежал. Если кратко — мы стали смертельными врагами друг другу. Отныне я должен был каждый день думать о своей спине — не раздастся ли исподтишка выстрел? Не наткнусь ли на предательскую шпагу? Не упадет ли камень на голову со стен бастиона? Не преподнесет ли турчанка отравленное вино?
И вот, когда уже Говорухин покинул зал офицеров, как бы в довесок к столь неприятному факту, от стены отделился незамеченный никем подпоручик Дубинин. Во время всей перепалки он скрывался в тени. Отблески огня в походном камине не давали его разглядеть — да в ту сторону, в общем-то, никто не смотрел: все внимание было приковано к нам. Проводив взглядом скрывшегося бегством майора, я успел мельком рассмотреть лицо подпоручика. Оно показалось мне каким-то злорадным: не то хищным, не то предательски льстивым. О Дубинине отзывались нелицеприятно. Он был внесен в список подхалимов и прихлебателей еще при Потемкине. Офицеры сторонились его нудного общества. Покидая вслед за майором штаб офицеров, он, как мне показалось, одарил меня уничтожающим взглядом. И при этом заискивающе подмигнул. Так ведет себя шакал на тигриной тропе.
— Поздравляю, товарищ Довлатов, — в сердцах прошептал я сам себе. — Теперь у тебя целых два смертельных врага.
И тут же мысленно спросил: «А Дубинину-то этому, что я мог сделать»?
Однако, как покажут дальнейшие события, кое-что я все-таки ему сделал…
…
Суворов на следующий день отбыл в столицу. Провожали скромно. Никаких праздничных фейерверков, ни оркестров, ни фанфар. Невзрачного вида карета в сопровождении двух десятков гусар — вот и вся свита Суворова, покорителя Измаила. Командующий не любил праздной пышности. Сторонился триумфа и почестей. Был чужд льстивым речам подхалимов. В этом плане он отличался от Потемкина.
Проводив эскорт, Кутузов остался в крепости полновластным хозяином. Формальным образом я был теперь его заместителем. Так оно, в общем-то, и выходило. Адъютант — значит помощник. На меня навалилась сразу куча второстепенных обязанностей. Кутузов сам был слегка недоволен своей теперешней должностью. В обсуждениях текущих дел нередко вздыхал:
— Прежде всего, Гриша, нам надобно заняться восстановлением руин в городе. Артиллерия де Рибаса нанесла много урона. Вот этим ты и займешься в качестве моего заместителя.
Вздохнул.
— А мне, братец мой, помилуй бог, еще сколько дел надобно переделать. Трупы с улиц убрали. Склады с продуктами опечатали. Женский гарем сераскира распустили по домам. Тоннели в катакомбах закрыли, дабы не распространить полчища крыс. Теперь на очереди очистка колодцев, раздача провианта, перепись населения, открытие бань… — тут он выругался, вытерев платком слезящийся глаз. — Помилуй бог, чем приходится заниматься! Бани, трупы, гаремы, колодцы…
Повернулся к писарю:
— Пиши первый указ по Измаилу, Степан. Пишешь?
— Так точно.
— Как комендант крепости, повелеваю…
Дальше шли перечисления распорядка строительных работ с прочими техническими деталями. Слушать я не стал — и так знал по пунктам каждую мелочь. Вместо этого, пользуясь свободной минутой, предался размышлениям. Заварил чай. Спустился к себе в каморку. Зажег свечу, раскрыл походный блокнот, где записывал текущие события. Глазами пробежался по записям, датам. Взгляд уткнулся в давно забытый адрес. Волна теплой ностальгии хлынула душевным порывом.
А где сейчас Проша? Милая сестра милосердия Прасковья? Взяв ее адрес, я так ни разу и не написал ей письмо. Совершенно забыл о ее существовании. Чудная девушка, вероятно, ждала от меня любовных признаний, да, видать, так и не дождалась.
